Культура

Земляки. Осень поэта

Расшалившийся ветерок забежал в ближнюю от Красных Холмов Чугункину рощицу. С рассветом в низинах, на огородах, где только и остались кочаны капусты, запутался-закрутился туман. Строчки ложились кучно, легко, сами собой. Романов отложил в сторону ручку, накинул на плечи заношенный до блеска полушубок и зашаркал к выходу. На крыльце стояло видавшее виды ведро с углём. Легко поднял ведро и пошёл растапливать печку.

С ночи стало захолаживать.

С южной стороны потянулись тучки; вовсю расшалившийся ветерок забежал в ближнюю от Красных Холмов Чугункину рощицу.

Заморосило.

Звёзды поблекли, а потом и совсем исчезли.

Вместе с рассветом в низинах, на огородах, где только и остались кочаны капусты, дожидавшиеся Покрова, запутался-закрутился туман.

Строчки ложились кучно, легко, сами собой:

Стоит туман рекой застывшей
За огородами, внизу,
И тихо лист роняют вишни
В холодноватую росу.
Они застыли в полудрёме,
Устало ветви опустив,
И воробьишки на соломе
Молчат, о чём-то загрустив…

Романов отложил в сторону шариковую ручку, посидел, сосредоточенно глядя в октябрьскую темень окна, потом поднялся, стащил с дивана заношенный до блеска полушубок, накинул его на плечи и зашаркал к выходу.

На крыльце стояло видавшее виды ведро с запасенным ещё со вчерашнего дня углём. Легко поднял ведро и пошёл растапливать печку.

Неделю, как уже начал протапливать.

Через день.

Начало светать.

За окнами затеплился новый день.

Егор Фёдорович Романов засыпал уголь и вернулся к письменному столу. Хотя стол только по названию был «письменным», а на самом деле – самый обыкновенный, раздвижной, обеденный.

Осенью ему как никогда хорошо пишется.

Мысли и слова шли гурьбой, выстраиваясь, как на плацу, словно солдаты в шеренги.

Мой сад и угрюм, и печален,
Прозрачен он стал, как вуаль.
От берега лета отчалив,
Плывёт он в студёную даль.
Плывёт – ему ветер навстречу.
Он громко играет в дуду.
И гаснут, как звёздочки, свечи
Дрожащей рябины в саду.

А рябина в его саду, сплошь увешенная гроздьями ягод, полыхала, словно рубиновая звезда.

Вспомнилось цветаевское:

Мне и доныне хочется грызть
Красной рябины горькую кисть…

Все до единого листика – часть на тетрадных листочках в клеточку, часть на газетной бумаге – хранятся у меня стихи Егора Романова в отдельной папке. Что-то он привозил сам, что-то присылал по почте, а какие-то передавал с оказией.

Аккуратный, чуть с наклоном влево почерк.

Абсолютно грамотное, безошибочное письмо.

Вот читаю из своего архива:

С отцом я еду на базар,
Дорогой еду тряской.
Гляжу – не верится глазам:
Всё вертится, как в сказке.

В свои восемьдесят два Егор Фёдорович часто уходит мыслями в детство. Когда были «голодовка, страх перед властью и до самых костей – худоба».

Но детство есть детство.

Хоть и голодное, и холодное, но всё равно «из страны безоблачного детства, как с небес, нахлынет тёплый свет».

Егор Фёдорович родословную свою знает.

- Мой прадед, Елизар Романов, гнул спину на барщине у помещика Лыкова. Был тот нрава крутого, лютого. Дед Стефан трудился уже на освобождённой реформами Александра II общинной земле. Отец же, Фёдор Стефанович, вступил в колхоз, зарабатывал трудодни.

В дверь стукнули.

Заглянула двоюродная сестра Татьяна Александровна.

- По воду вышла до колодца, а сама думаю: дай, заодно гляну, как ты тут. У тебя, смотрю, гости…

И Татьяна Александровна начала расспрашивать, зачем и для чего мы приехали в такую даль. Узнав, что интерес у нас один – поэт Романов, она тяжело вздохнула:

- Совсем он записался. Никак не даёт своей голове отдыху…

И уже собираясь восвояси, добавила:

- Егорка у нас – как Тургенев…

- С чего ты так решила? – удивленно округлив глаза, взглянул на сестру Романов.

- Но ты же сам говорил, что это твой любимый писатель.

- Так писатель, а не поэт!..

- А его стихи в прозе?!

Егор Федорович ошарашенно замолчал.

Звякнуло ведро, а за ним и входная дверь. Тургенев и, правда, его любимый писатель. «Стиль у него идеальный, – сказал Романов, – просто какая-то безупречная гармония слова».

В этот ряд он ставит земляка Бунина, потом – Аксакова. Ну, ещё и Короленко.

Их собрания сочинений есть в его книжном шкафу. И время от времени он перечитывает их.

В начале нынешнего октября Романов штудировал «Грамматику немецкого языка», учебник 1954 года выпуска, и перечитывал учебник физики.

- Я и «Математику», и «Астрономию», и «Химию» беру в руки, чтобы в памяти кое-что освежить, а там, глядишь, новое что-то откроется. В смысле понимания законов природы или явлений.

Все они, поэты, – странные – так считают те, кто стихов никогда не писал, – «чудики».

Романов начал слагать стихи ещё в пятом классе. Он и в армию пошёл с пятью классами, оставив дома несколько ученических тетрадок со стихами.

Служил в Германии, там в 46-м в армейской газете и напечатал первое стихотворение. То была его проба пера.

После срочной, дома, решил податься в районную газету.

- Дали мне доходягу лошадь. Зима, холод собачий – а на мне кирзовые сапоги на босые ноги, да какая-то фуфайка на рыбьем меху. Ездил по селам, писал заметки и статьи. Хотя это громко сказано: ездил. Чтобы вконец не замерзнуть, обычно бежал следом за лошадкой, да и скотину было жалко – уж очень она худая: кожа да кости.

И года Егор в районке не выдержал.

Ушёл

. Да и матери одной тяжко приходилось.

Тут ещё голод сорок седьмого года подоспел.

Вот она, полусгнившая хата.
Эти бревна давно б на дрова…
В ней, как перст, одиноко когда-то
Горе мыкала век свой вдова.
Заколочены досками окна,
И тропа заросла лебедой.
По тропе этой бабушка Фёкла
Ранним утром брела за водой.

Как всё точно схвачено: вот они – горе и нищета послевоенной деревни!

И вдовья неприкаянность.

По жизни у Егора Романова была и остаётся самая большая страсть – книги.

Потому он и пошёл учиться на библиографа в Московский институт культуры.

Учился заочно, работал библиотекарем и художником-оформителем дома, в Красных Холмах, в колхозе имени Ф.Э.Дзержинского.

Женился. Жена, Мария Андреевна, работала всю жизнь санитаркой на медпункте.

Теперь ни жены, ни медпункта.

Овдовел.

- В мои стихи она никогда не лезла. Правда, иногда я ей читал из вновь написанного, Маша молча слушала и так же, молча, в знак одобрения кивала головой.

Помолчал, подумал:

- Не только писать, но и читать стихи – надо особый на то иметь строй души. В нашем колхозе главным агрономом был Герой Социалистического Труда Михаил Федорович Глазьев. Дока в своём деле. А кроме книг по растениеводству и семеноводству – никаких больше и в руки не брал. Считал, что все эти «стишки-повестушки» так… «никому не нужная лирика». Вот такой был прагматик…

Ближе к вечеру распогодилось.

Тучи съехали за горизонт, небо засинело.

Мимо ближнего пруда пастух гнал стадо овец. Животина шарахалась из стороны в сторону и боязливо жалась в кучу.

Мы шли по селу и всё больше нам встречались люди пожилые, в годах. Низко кланялись друг другу, справлялись о здоровье. «С мужиками совсем беда, – промолвил в сердцах Егор Фёдорович, – моих годков уж никого не осталось. Помёрли…»

Тут же, безо всякой паузы прочитал:

И деревню уж стало знобить
Оттого, что мужчины уходят.
Видно, рвётся какая-то нить
То ли в нас, то ль в стране…

- Что запечалился, Егорушка? – окликнул женский голос. – Горься – не горься, а жить надо.

Из калитки помаленьку-потихоньку шла нам навстречу Мария Васильевна Бутёнкова. Та самая Маша, с которой Егор в молодости спектакли-концерты на клубной сцене ставил, и которая, если не все, то огромное число его стихов знает наизусть.

- Егор – мудрый. И очень добрый. Оно ведь так и сочетается. Мудрость – в доброте. Ведь им же самим сказано:

Не спасет никакая молитва,
И лишь совесть нам скажет: «Пора
Подытожить, чем кончилась битва
За великое дело добра».

Мария Васильевна выпрямилась и как-то особенно торжественно произнесла:

- А на презентацию третьей Егоровой книги я обязательно в Панино поеду. Вот и вирши для этого случая припасла. Пригласишь, Егор?

- Ещё и спрашиваешь. Ты ж мой главный критик и знаток моих стихов. Куда я без тебя?!

…Вечерело. Солнце уже задевало верхушки дальнего перелеска, ближнее поле лоснилось чернотой знаменитого на всю Европу чернозёма.

Двое стариков стояли возле калитки и неспешно о чём-то беседовали.

То были Егор Романов и Мария Бутёнкова.

с.Красные Холмы, Панинский район.