Наука и образование
Светлана Ляшова-Долинская «Мой дед – известный атаман»
26.01.2011 09:32
(Окончание). Еще в середине публикации об И.С.Колесникове и его потомках раздались звонки от желавших поделиться семейными преданиями и невольными биографическими пересечениями с легендарными событиями, описанными в очерке.
Краеведение
(ОКОНЧАНИЕ. Начало в №№ 1, 2, 3)
Послесловия
Еще в середине нашей публикации об И.С. Колесникове и его потомках в редакции районной газеты «За изобилие» раздались звонки из Россоши от М.И. Семко, из поселка Начало от М.И. Ломовой и И.М. Романцова, из Старой Калитвы – от П.Ф. Ремезова. Внучка ординарца атамана, Андрея Петровича Отрешко, В.И. Отрешко зашла в редакцию сама. Все эти люди хотели поделиться с корреспондентом и читателями своими семейными преданиями и невольными биографическими пересечениями с легендарными событиями, описанными в очерке. Они желали дополнить, уточнить, продолжить повествование. С каждым из них состоялись неповторимые встречи.
– Есть у меня что добавить к вашим поискам, – говорит Павел Федорович Ремезов, пенсионер из Старой Калитвы. – Начну с расстрела продотрядовцев. Моя мать рассказывала, что в тот первый день восстания дядько мой, Василь Данилович Ремезов, получил наказ отвезти их лошадьми в Терновку, где обосновался штаб по продразверстке. А дорога тогда по лукам (то есть по лугу) пролегала. Только они за околицу по низу «Победы» – тут и перекрыли им дорогу Марко Родионов, Микита Кунахов и Конотопец. И еще двое – фамилий не помню. Они и постреляли всех тех хлопцев-уполномоченных.
Первым начал стрельбу Марко. Конь с санями от выстрелов – до дому наутек. А стрелявшие – в церкву. И давай звонить «хриплым звоном», что означало сбор по тревоге. Тут и про Колесникова, прибывшего на побывку, вспомнили.
Читатель уже знает, как много легенд и фантазий связано с этим человеком. Еще одну я сейчас перескажу. Был у нас в селе мужик такой, по фамилии Ковалев, а по прозвищу Кузьма Забовтаный. Так, тот утверждал, что «в Казахстане Колесникова бачилы». А вот Мыкола Журавлев, тот родился и жил по соседству с Колесниковыми, всех хорошо знал в лицо. И случилось ему в 1955–56-х годах быть на лесоразработках в Кировской области. Однажды в лесах заблудился. Плутал-плутал, вдруг: «Стой!» Двое солдат вышли. Услышав, что заблудился, стали совещаться: отпустить или начальству показать.
Решили вести в штаб. Привели, стали начальника ждать. И вот входит... Иван Сергеевич. Спрашивает: кто? Откуда?
– Из Воронежской области? Из Старой Калитвы?! – удивляется. – Выходит, мы земляки. Как там, на родине?
И, главное, себя не называет.
А Журавлеву и так все ясно. И, кажется, узнал его сосед по детству...
Все рассказал Мыкола про Калитву, что знал. Проводили его военные на 150 метров от штаба и отпустили с миром, указав дорогу.
– Скорее, фантазия, – заключает логически мыслящий П.Ф. Ремезов.– А вот читал я где-то с большим интересом о председателе ГПУ области по фамилии Алексеевский, что погиб он под Митрофановкой как раз в том бою с остатками банды Колесникова. Вот тут вопрос явно интересный: в этот бой взяли они с собой одного из наших калитвян – красноармейца Семена. По фамилии то ли Глуховцов, то ли Пилипенко. Но по-уличному, точно, – Пылыпкина. Взяли потому, что он хорошо знал Колесникова в лицо.
Так, уже в начале становления колхозов, помню точно, этот Семен, сидя у нас в хате, говорил: «Бачив Колесникова два раза в бою, показал Алексеевскому, а потом Иван Сергеевич, як скриз зэмлю провалывся». А минутами позже и сам Алексеевский погиб. Вот тут закавыка и начинается...
Мария Ивановна Ломова, пенсионерка из поселка Начало, в прошлом агроном-семеновод, рассказала нам о том, что дед ее, Марк Антонович Кривошляпин, уроженец Новой Калитвы, был близким другом Колесникова. Они учились вместе в офицерской школе, за одним столом сидели. Потом их пути разошлись.
Дед, служивший в царской армии, попав однажды в окружение на целых два месяца, люто поголодав, перешел на сторону красных. А однажды между боями решил он наскоком побывать в Новой Калитве, повидаться с домашними. Только порог переступил, и тут следом в хату забегают трое.
Дед:
– Стойте!
Те оторопели.
– Чьи вы? – спрашивает по-командирски.
– Колесникова, – отвечают.
– Тогда я записку напишу ему, – обрадовался дед. – Только срочно передайте!
Что он там написал, отец М.И. Ломовой, рассказавший дочери о деде, не знал. Один из незваных гостей ускакал с запиской. Вскоре в хату «влетел» сам Колесников. Они с дедом дружески обнялись, руки пожали. Проговорили до рассвета.
Дед вытащил какую-то «бумажку с линиями», наверное, карту... Он все повторял:
– Ваня, ты проиграл... Погубишь себя и своих хлопцев!
Долго мороковали они над картой. А к утру Колесников написал Марку Кривошляпину «пропуск» от своих головорезов.
– А после войны с немцем, это я уже сама слышала, – продолжает рассказ М.И. Ломова, – сказывал уверенно мой дед, доживший до 1953-го, что «не убили Ивана, ушел он в южные края»...
Иван Митрофанович Романцов, тоже житель поселка Начало, бывший учитель и директор Алейниковской школы, а ныне пенсионер, вспоминает: – Мать моя, Мария Васильевна Пархоменко, рассказывала, что в Калитве наша семья и семья Колесниковых жили через два дома. Когда горел тот их дом, о котором вы писали, моя мать помогала выбрасывать из окон вещи. Да, подожгли бандиты, но там была какая-то личная месть.
А вот о том, чтоб колесниковцы грабили – не слыхал я от старых людей. Они защищали свое – это правда! А грабившие красноармейцы, выходит, и были бандитами. Ведь когда семью в двадцать с лишком человек оставляли без крохи еды на завтра, что оставалось: идти с утра грабить других?
Мария Ивановна Семко, пенсионерка, порекомендовала корреспондентам обратиться к своей сестре Наталье Ивановне, живущей в Старой Калитве. В молодости та ездила по вербовке работать в Читу – прачкой в воинской части. И то ли видела сама, то ли слышала о мужчине, что искал среди наемных девчат, говорящих на калитвянском наречии. Твердил им: «Дочь у меня в Калитве, Таня... А я тут, в Маньчжурии живу, фермерствую. Вот бы с вами в Калитву!».
– А детей у него не было, говорил, – пересказывает М.И. Семко. – После Маньчжурии Колесников, по калитвянским разговорам, стал жить в Москве. Тогда и смог в Калитву приезжать. Говорят, очки и бороду накладную носил днем. А по вечерам, с родными и верными друзьями встречаясь, снимал их...
Валентина Ивановна Отрешко, недавно переехавшая с Украины в Россошь, внучка ординарца Колесникова, утверждает, что сама слышала, как дед говаривал:
– Я лично передавал пакеты от Колесникова Буденному.
И еще уточняет, что не один раз прошелся саблей по дедовой спине атаман, а четыре раза полосовал...
И вот все встречи позади, повествование о них близится к завершению. А что же имеем мы на ниве своих исследований? Краевед Самошкин утверждал, что Колесников с Жуковым не встречался.
Писатель Василий Ксенофонтович Карпов, уроженец Новой Калитвы, в книге «Черная Калитва» очень серьезно подошел к теме крестьянского восстания в нашем крае и в 50-е годы смог сквозь имеющиеся в то время всем известные препоны сказать все-таки правду, настолько цепляющую за живое, что, по воспоминаниям, здравствующие тогда родственники героев книжки даже, случалось, вырывали с яростью некоторые страницы.
А вот читаем у нашего земляка Виктора Будакова:
«В пепел превратятся села, которые встретят нас предательскими нападениями. Кулаки, дезертиры, бандиты понесут должную кару. Карающая рука революционная занесена над ними», – это строки из воззвания чрезвычайного уполномоченного Воронежского губисполкома в адрес Старой и Новой Калитвы, Терновки – мятежных слобод на юге губернии.
Выразительная лексика приговора, энергичные тон и стиль – уже хорошо знакомые к той поре... Вообще бы, пора сполна опубликовать все эти карательные изуверские приказы, чтобы нынешнее поколение могло не из третьих уст и переложений судить как о самой революционной и ультрареволюционной обстановке с ее красным террором, так и об одном из ее ведущих вождей – «демонов», чтоб не оставалось за семью печатями то, что творилось на высших этажах «революционной» фанатичности, ненависти и безнародности...»
Резко? Наотмашь? Но не согласиться с этой цитатой невозможно.
Судьба простая, всем на удивленье
Рассказ внучки ординарца атамана.
Ивану Андреевичу Отрешко, сыну ординарца И.С. Колесникова, ветерану Великой Отечественной войны, живущему в Россоши на улице Воровского, аккурат 81 год.
На фронт попал он в сорок первом восемнадцатилетним пареньком и вскоре в одном из боев был очень тяжело ранен. Оказался в госпитале, располагавшемся в городе Томске. Долгое время «колдовал» над ним, сохраняя израненную руку, искусный хирург по фамилии Гофф.
А дочка его, тогда еще школьница, Инночка, помогала ухаживать за ранеными. Будущая поэтесса Инна Гофф, автор стихов известной песни «Поле, русское поле...», почему-то особенно выделяла из всех выздоравливающих именно россошанского паренька. Ему и читала она свои первые стихи...
На родину, в Старую Калитву, возвратился Иван Андреевич по инвалидности в 1942-м. Его тут же пригласили военруком в сельскую школу.
Тяжело переживал фронтовик оккупацию, со слезами на глазах приветствовал освободителей, изгонявших фашистов из родного села, с чистых уютных улиц Россоши, где в послевоенные годы предстояло ему учиться в мясо-молочном техникуме и получить диплом с отличием. А сохраненная израненная рука, кстати, настолько окрепла, что фронтовик даже выучился играть на баяне, купив веселый инструмент! К тому времени уже и семья была у Ивана Андреевича, и дочь Валентина успела родиться в 1945-м, ко Дню Победы.
И тут разыскала его уже известная поэтесса Инна Гофф, когда вместе со своим мужем, поэтом Константином Ваншенкиным, готовила воспоминания о своих госпитальных встречах с фронтовиками. Завязалась переписка, длившаяся вплоть до смерти Инны Гофф, весьма ранней. И не только переписка: Иван Андреевич не один раз гостил в поэтической семье, на Ломоносовском проспекте столицы. Вот и книги на полке с дарственными надписями напоминают о былой дружбе: Инны Гофф - «Биение сердца», Константина Ваншенкина – «Стихотворения».
А судьба у фронтовика задалась, можно сказать, счастливой. На Урале побывал, где работал по специальности, технологом. Мастером на заводе техоснастки трудился. Много наград у ветерана, и среди них главная солдатская – «За отвагу».
– А людей литературы к нам прямо-таки влечет: в юности руки моей старшей дочери просил писатель Виктор Будаков. Вот так, – улыбнулся Иван Андреевич.
Онемевшая жизнь
Воспоминание о М.Д.КОЛЕСНИКОВЕ, племяннике атамана-повстанца.
Он был не просто немым, а немым – вынужденно. Что, как говорится, две большие разницы.
История «немоты» его началась в двадцать седьмом, когда способный парубок из Старой Калитвы поступил на учебу в один из воронежских техникумов. Одетый в домотканое полотняное (другой одежины простые калитвяне и не знали еще), на вопросы горожан–сокурсников, как там в деревне с колхозами, Михаил наивно–искренне отвечал: «Кто ж лентяев и хозяев доряду ставит?» За такой ответ – моргнуть не успел! – угодил Колесников на двадцать пять годков без права переписки.
Вместо учебы довелось ему повидать и Командорские острова, и Алеутскую гряду, где ровно десятилетие вместе с другими каторжниками выполнял изнурительную и бессмысленную работу – переносили обычную землю с одного холма на другой...
Поэтому бывший калитвянин рад был вырваться даже под пули, добровольцем, когда «обозначился» Халхин-Гол. А кинули в такое пекло, откуда вернулись единицы. Михаилу Дмитриевичу повезло! После Халхин-Голской заварухи срок скостили. Но, по предписанию в документах, до дому возвращаться было нельзя. Потому в тридцать девятом устроился в другом хозяйстве, в поселке Начало.
Оттуда и на фронт пошел в сорок первом. А когда получил контузию, то, оклемавшись, решил он, жизнью ученый, сказаться немым, «шоб язык бильшь нэ пидвив». Тем более что за дядьку, атамана-повстанца, еще спросить могли... Но говорят: Бога не гневи обманом! А ведь в сорок третьем бойца действительно тяжело ранило. Осколок снаряда задел шею и нарушил функцию голосовых связок. И два месяца потом он «навсправдок» не мог разговаривать.
Но – прошло. А опыт молчания пригодился. Немоту так и симулировал потом. Всю жизнь ни с кем ни слова.
Только с женами (а судьба определила несколько раз жениться), говорят селяне, разговаривал. Невольные свидетели, случалось, слышали с улицы басовитый гомон в их хате. Но для всего «мира» Михаил Дмитриевич оставался Немым.
В сорок седьмом Колесников возвратился на родину, в Калитву. Тут в военкомат вызвали, где вальяжно-самоуверенный начальник встретил молчуна словами: «А, политическая рожа явилась!..» И тут же был взят «за грудки» сильной рукой, приподнят над столом... За это Колесников еще двенадцать лет отсидел в Чите. Кузнечил там. А в Калитве потом рыбачил в речном хозяйстве, сапожничал на дому.
Много уж лет нет на свете этого человека, а мне он отчего-то очень отчетливо помнится. Седой уже, усы украинские, бравые, а взгляд до того понимающе-проникновенный, что голоса, слов и не надо, казалось.
Однажды в библиотеку пришел за книгой. Говорил! Спросил Льва Толстого. В ту пору жил он уже в соседней Лощине у новой «бабушки», похоронив свою калитвянскую жену.
А разговаривать на людях как раз к семидесяти своим годам и начал. По первости – с оглядкой.
Зять В.Т. Зеленский вспоминает: «До такого курьеза доходило: в Лощине – балакае, в Калитве – не можэ!» Приедут, бывало, с «бабушкой» в Калитву к зятю, свинью там забить или праздник какой. Сидят за столом. Михаил Дмитриевич молчит упорно. А тут после рюмочки песню родня затянула: «Ой, вышенька, черешенька...» И он, забывшись, запел!.. А голос густой, хороший, нерастраченный.
– Да ты же немый! – толкает сосед.
Дед Михайло смущенно умолкает.
А лет за шесть до кончины все же стал разговаривать, не таясь.
Такая вот «песня». Такая поневоле «онемевшая» жизнь.
с. Старая Калитва.
Источник: «Воронежская неделя», № 4 (1989), 26.01.11г.
