Общество
«Бом, бом!» – созывает благовест народ к молитве, к очищению…
07.12.2006 00:00
Можно ли, стоя у станка, вытачивать на нем сложнейшие детали, а вечером сесть за печатную машинку и выразить на бумаге свои раздумья о жизни, свое видение в нем прекрасного и трагичного? Можно, если у тебя золотые руки и золотая голова. Именно такие руки и такая голова у Василия Шишлова, токаря Воронежского экскаваторного завода, орденоносца, уважаемого в городе человека. Сегодня у Василию Андреевичу исполняется 70 лет. К теплым словам поздравлений присоединится и «Коммуна». И публикует сегодня одну из последних новелл своего давнего автора...
Можно ли, стоя у станка, вытачивать на нем сложнейшие детали, из которых собираются не только экскаваторы, но и еще более умные и мощные машины, а вечером, придя с работы, сесть за печатную машинку и выразить на бумаге свои раздумья о жизни, свое видение в нем прекрасного и трагичного, а потом отдать эти раздумья в любимую газету? Можно, если у тебя золотые руки и золотая голова.
Именно такие руки и такая голова у Василия Андреевича ШИШЛОВА – токаря Воронежского экскаваторного завода, орденоносца, известного и уважаемого в городе человека.
Без малого 55 лет назад, летом 1950 года, переступил пятнадцатилетний Василий Шишлов проходную этого предприятия. И остался верен ему по сей день. А в далеком 1954 году Василий Андреевич написал свою первую заметку и опубликовал ее в «Коммуне». Их потом – заметок, зарисовок, рассказов, полемических статей – было десятки и сотни, и все они вызывали живой интерес у читателей.
Сегодня, 7 января, у Василия Андреевича замечательный юбилей – ему исполняется 70 лет. Уверены: по этому поводу в его адрес прозвучит немало самых теплых поздравлений и самых добрых пожеланий. Присоединится к добрым словам и «Коммуна». И публикует сегодня одну из последних новелл нашего давнего автора, верим, что она у него последняя.
БЛАГОВЕСТ
Новелла
У Дома офицеров сворачиваю на проспект. За два дня до Рождества он такой торжественный, такой праздничный. Ярко горят фонари, над улицей на перетяжках висят цветные лампочки, в магазинных витринах мигают разноцветные новогодние гирлянды, наряженные елочки, украшенные мишурой, серебристым дождиком и шарами всех конфигураций; на улицах полно беззаботных прохожих.
Незадачливая мамаша пыталась оттащить от нарядной витрины трехлетнего карапуза, похожего на белого медвежонка.
К остановке друг за другом подходили переполненные автобусы. Не очень-то и хотелось трястись в этой давке – решил пройтись до проспекта Труда, полюбоваться новогодней елкой, стоящей на центральной площади города; да и самой погодой – действительно рождественской.
Легкий морозец, падающий тихий снежок, то лопухастый, то мохнатый как пчелы, медленно кружится в воздухе, передвигается из стороны в сторону, снежинки налипают на ветки тополей, обкромсанных липок. Под их тяжестью ветки провисают, и снежинки одна, другая, третья друг за другом слетают тихо-тихо и опускаются на землю.
Теплые и клейкие – подставь руку, и не почувствуешь, как они налипают на тепло ладони. Только потом, спустя некоторое время, почувствуешь в руке нечто живое, влажно-теплое, пуховое; на какую-то долю секунды покажется, что держишь цыпленка-пискуна, а он, приняв ладонь за тепло матери, зябко затаился.
Смотрю по сторонам: нужно предупредить домашних, что немного задержусь. Слава Богу, работающий телефон!
Мужчина, разгребая носком ботинка снег, смотрит на меня, на стоящую в очереди к телефону женщину.
Закрывает трубочку телефона рукой и просительно так:
– Ну уступите парочку минут еще, пожалуйста.
И, повернувшись к нам спиной, заговорил в трубку:
– Извини, Вера, уговорил очередь еще на пару минут. Не знаю, уговорю ли тебя о прощении...
Стоявшая впереди меня женщина передернула плечами, переложила из одной руки в другую увесистый пакет:
– Пожалуйста, пожалуйста, мы вас не торопим. Если так нужно, и подождать можем.
Ничего себе – не торопим. Дома «половина» второй раз ужин разогревает! Надо же предупредить, что минут на сорок-пятьдесят задержусь. Похожу, полюбуюсь новогодней красавицей, а там любым транспортом до своего Политехнического. Демонстративно поглядываю на часы. Четко, по-военному фиксирую: прошло не две минуты, а четыре.
– Вера, ну прошу, прости меня, – доносится тихий виноватый голос.
Женщина жестом руки останавливает мое нетерпение и как своего берет под руку.
– Пройдем подальше – там, по-моему, в районе пятнадцатой аптеки, тоже есть телефон.
Я вопросительно смотрю на нее.
– Потом, потом, по дороге.
Что-то было такое в ее голосе – и я делаю первый шаг. Она робко посмотрела на меня:
– Можно за вас... Скользко...
Идем молча.
Она что-то хочет сказать и не решается, только искоса посматривает на меня снизу вверх. Останавливается, поворачивается ко мне.
– Все-таки бессердечные мы, бабы, бываем; ох и бессердечные. Десять минут стояла, слушала, как он прощения просил. Уж он ее и Верочкой, и Верушкой, а она... Меня кто-нибудь бы так... Хотя бы раз! Господи, везет же людям....
Она стряхнула налипший снежок с пакета, поправила шапку на голове.
– Что он ей только не говорил. Спать ложусь – тебе спокойной ночи желаю, утром встаю, мысленно доброго утра пожелаю....
Я вопросительно смотрю на нее.
– Господи, да если бы мне кто так говорил или хотя бы раз сказал – на край света за ним ушла... Нет, правда, пить не пьет, но и... Только и слышишь: обед готов, ужин готов? «Спартак» выиграл, «Спартак» проиграл... Только одна радость у него – телевизор. Перед сном даже спокойной ночи не скажет. Дурболай патлатый, хотя бы раз послушал, как настоящие мужики с женщинами разговаривают.
Она вздыхает, снова перебрасывает увесистый пакет из руки в руку и, не глядя на меня, медленно идет, уходит вперед.
Бом, бом – слышатся раскатистые удары колокола Покровской церкви.
– Бабушка, быстрее, слышишь: благовест, – спешат нам навстречу прихожане.
Бом, бом – призывные звуки колокола будто срывают с туч, торопят снежинки. А они гуще летят на голые ветки деревьев, подчеркивая своей белизной их зимнюю черноту, на мгновение оседают на пожухлых неопавших листьях и вместе с ними падают на землю.
Если вслушаться в тонкий-тонкий шелест снега и листвы, можно услышать тихое, протяжное: «Жду-жду-жду...»
Кто, где, кого ждет?
Хрустнет под тяжестью снега ветка – и тоже слышится: «Жду-жду-жду».
Вслушивайся, когда падает тихий ровный снег, и ты поймешь, что все: и деревья, и снег, и листья, и запотевшие зимние окна, и люди за окнами – все ждут кого-то или чего-то изо дня в день, из года в год.
«Бом, бом!» – благовест созывает к молитве, к очищению.
«Жди-жди-жди», – тихо падает снежок.
«Жди-жди-жди», – тихо звенят под падающим снегом ветки.
Чего ждать? Кого ждать?
....А снег все шел и шел. И не прекращался. Василий ШИШЛОВ.
Фото Михаила ВЯЗОВОГО.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
