Общество
Год семьи. Мамин урок
30.04.2008 09:15
Нынешний год объявлен Годом семьи. Этот государственный призыв может сослужить пользу, если каждый из нас задумается об истинном смысле этого понятия. Как мы живем, как союз свой домашний храним. Как относимся друг к другу, детей воспитываем. С каким «семейным настроением» в завтра шагаем. Жизнь-то, она ведь сплошь из уроков состоит… Вот и мне один из них вспомнился. Из детства, навсегда ушедшего.
Как известно, нынешний, 2008-ой, год объявлен Годом семьи. Откровенно говоря, крайне малый срок, чтобы в течение одного календарного, даже високосного, года, хоть как-то решить проблему, волнующую общество многими столетиями. И все же этот государственный призыв может сослужить пользу, если каждый из нас хотя бы на одну чуточку оторвется от каждодневных и привычных, если не сказать надоевших, хлопот своих и поразмышляет об истинном смысле, глубине этого простого на первый взгляд понятия.
О том, как живем, как союз свой домашний храним и крепим, как относимся друг к другу, детей воспитываем… С чем, в какой «одежде» и с каким «семейным настроением» в завтра шагаем. Глядишь, и отыщем что-то хорошее иль не очень… А там и поправимся в чем-то, подучимся… Жизнь-то, она ведь сплошь из уроков состоит, если присмотреться повнимательнее… Вот и мне один из них вспомнился. Из детства далекого, навсегда ушедшего. Да только не вытерло его время из памяти, потому как серьезным урок оказался. И – поучительным!
Мамин урок
Уткнувшись лицом в подушку, я лежал на кровати и горько плакал. Можно даже сказать – рыдал, то немного затихая, то всхлипывая пуще прежнего. Так бурно выходила из меня обида. На всех и вся – и на себя, и на друзей своих, и на паром этот непутевый… Но больше всего – на свою родную мать, Софью Тимофеевну…
А ведь как хорошо все начиналось. Вчера, играя в футбол, Иван Сюркин сказал мне:
- На заре с пацанами за ежевикой идем. За Дон, на меловую гору. Если пойдешь – обувайся да одевайся как следует. Колючая, зараза, да и змеи там водятся – медянки! Пожрать возьми, а то долго будем...
Он имел право на такое поучение, так как уже не раз ходил в это неблизкое путешествие. А вот меня пока родители не пускали – маленький еще. Хотя какой же я маленький, если, вон, уже в шестой класс перешел!
Просьбу мою мама встретила без восторга:
- Вечером отец придет с работы, тогда и решим!
- Ма! Так поздно ж будет!.. Вон, Иван сказал, чтоб в полседьмого у Жуниного дома быть. И поесть с собой чего-нибудь надо. Молоконоску. Одеться, говорит, и обуться, а то…
Тут я прищемил язык… Если про змей скажу, точно, не видать мне сладкой ягоды.
Папа приходил после дневного дежурства почти в девять вечера. Уставший, проголодавшийся. А потому ждали его ужинать. Аппетитно похрустывая малосольным огурчиком да зажаренной до румян картошкой, отец спросил у нас с мамой:
- Ну, што тут? Все в порядке?
Мать, немного помолчав, кивнула на меня:
- Да, ничего... Вон, завтра с ребятами за ежевикой собрался.
Отец не спеша допил компот, потом спросил:
- Далеко?
- На закругленье. Где гора меловая. На ней там ежевики этой – тьма! Иван говорит…
- Далековато! Туда километров семь, если не больше будет. Осилишь?
- Ды я…. – опять вспыхнули мои чувства, уловившие приближающееся согласие родителей.
Но тут разгореться им не дала уже мама:
- Вот и я говорю. Чёрт-те куда, да еще по жаре. Гуляй вон дома – и тебе хорошо, и нам спокойнее.
И тут, видя мое скисшее лицо, готовое вот-вот раскваситься в плаче, отец вдруг заулыбался:
- А начинать когда-нибудь надо! Не век же у юбки сидеть да за сараем в деревяшки играть. Пусть идет... – повернулся он к насторожившейся маме. – Только поаккуратнее там, от ребят не отбивайся. Поесть возьми.
- Да недолго, глядите! Чтобы в три часа дома был!.. – тут же сжала рамки моей предстоящей самостоятельности мать.
Обрадованный полученным разрешением, я был согласен на все, лишь бы только отпустили. Эх, если б я не брякнул тогда: «Ага! Ладно!..»
…Солнце еще только-только поднялось из-за хат, а мы уже стояли на проулке и ждали Ивана да Павлуху, брата его меньшего. По трубам, через болото прошли быстро, гуськом. Попрыгали на землю и прямиком к Дону, к парому – надо на тот берег переправиться. А там уже куча машин, мотоциклов, повозок конных… Утром забот у всех тьма. Да только нам, пацанам, не страшен этот наплыв – на пятерых метра квадратного хватит!
Груженный до краев, потарахтывая шумным мотором, паром медленно перерезал водную гладь, приближаясь к нам с другого берега. Тяжелая плеть металлического каната, будто огромная змея, выползала из воды и, обогнув посудину своим телом, снова скользила вниз. С шершавой, чешуйчатой спины ее стекали бесконечные тонкие струйки, а сам он, поскрипывая и постанывая от тяжести, тянул свой груз к причалу.
Выгрузка еще не закончилась, а наша воробьиная стайка уже порхнула в самый дальний угол «ковчега». И через какие-то пятнадцать-двадцать минут мы уже плыли на заветный правый берег, вкушая предстоящее путешествие…
Идти было и впрямь далеко. Петляющая по придонскому лугу дорога вела нас прямо, навстречу уже разгулявшемуся со сна солнцу. Вроде и утро, а припекало неплохо. Пот катил с нас крупными солеными каплями, но усталости мы не чувствовали. Погромыхивая молоконосками, без умолку тарахтя кто о чем, продвигались мы к «закруглению».
Так называлась излучина Дона, на правом берегу которого, по скату меловой горы, рос густой орешник. Когда мы с папой проплывали мимо на лодке, лес казался просто большим темно-зеленым пятном на белом откосе горы. И, конечно же, никакой ежевики не было видно. Зато теперь, вступив в эту зеленую густоту и утонув в освежающей лесной прохладе, я увидел целые заросли этой вкуснятины. Крупные, пупырчатые ягоды отливали спелой чернотой и игриво свисали с колючих веток. Вот она я, бери меня! – дразнила каждая из них, потому что знала: приблизиться к ней не так просто. Острые шипы вонзались в тело при первом же прикосновении, цеплялись за рубаху, штаны, за всё, что только к ним приближалось.
Но азарт брал свое. Не успев войти в гущу, мы тут же рассыпались по лесу и, не обращая внимания на болючие уколы, начали рвать дразнящую ягоду. До бидончиков дело дошло не сразу, уж больно вкусна была ежевика.
- Покажи язык, – подошел ко мне Витька Мула.
- Зачем?
- Ды не бойся, покажи. – И тут же вытянул изо рта свой язык.
Я глянул и – обомлел. Язык Мулы был черным, как смола, и лишь розовые краешки напоминали его истинный цвет.
- Э-а-а! – скопировал я Витьку, и тот закатился в безудержном смехе.
Он вдруг начал приплясывать, играя корявой палкой. Потом, оскалив зубы, зарычал: – Я негритос! Любого съем!
Разжал ладони: – Глянь, и пальцы такие же! Ну, давай! Про молоконоску не забудь, а то с пустой домой пойдешь!
И тут же нырнул в кусты.
Я заглянул в бидончик и вздохнул. Дно его было абсолютно чистым. Хоть и хотелось еще полакомиться вкусной ягодой, да Витька-то прав…
Стыдно будет пустым возвращаться. И началось мое «мучение» дальше. Ладно, кусты колючие, до крови царапают! Тут еще мел этот под ногами осыпается. Того и гляди, под гору покатишься. Сколько времени продолжалось это скалолазание – не знаю. Только когда прорычал зычный голос Ивана – «Все! До кучи!», вышел я на поляну, прихрамывая, весь мокрый, исцарапанный и обессилевший.
- Ну чо? Хвались, кто кого! – скомандовал Иван. И снял крышку со своего алюминиевого трехлитрового бидона – он был полнехонек! Черные, крупные ягоды лежали вровень с верхним бортиком. Столько же было и у Павлушки, брата его меньшего… А вот моя добыча оказалась самой меньшей – ровным счетом полбидончика.
Видя мой жалкий вид и предвидя возможные подкалывания ребят, Иван отрезал:
- Молодец! На первый раз сойдет. Дальше больше будет. Может, пару раз еще успеем сходить, пока песковатские не обнесли! Ну што, тут обедать будем или пошли к роднику?
- Айда к воде, скупнемся заодно! – в одно слово отозвались все. – Гля, жара какая! Да и в паутине все, в листьях, как лешие…
Только залезли в прохладную речку, как тут же забыли и об усталости этой, и о ссадинах ноющих. Все ушло куда-то, как и не было. Купались, брызгались друг в друга струями воды, выбиваемыми с поверхности Дона сжатыми уточкой ладонями, окунались до одури и глаз покрасневших, пока кто-то не вспомнил, что надо идти домой. Тут-то только я и вспомнил мамин наказ: вернуться к трем часам… У кого время спросить? Вокруг-то ни души, а мы малы еще!, не доросли до часов. Только и без них все понятно, солнце вон уже куда от полуденной своей метки скатилось!
Обратная дорога показалась еще длиннее. Чует моя душенька, что припаздываю я к обещанному времени, а может, и совсем уж опоздал! Ну ладно, к парому подойдем – спрошу у кого-нибудь. Теперь главное, чтобы он на нашей стороне был, а то еще ждать придется…
Но все оказалось еще хуже. Посудина, будто огромный поплавок, тихо плескалась у самой середины Дона, не двигаясь ни в ту, ни в другую сторону. Как всегда полная транспорта и людей. Но эту картину я увидел уже во вторую очередь, так как первое, что сделал, подковылял к какому-то мотоциклисту и выпалил молотивший виски вопрос:
- Дядь, сколько время?
- Полчетвертого!
Тут-то я и обмяк. Опоздал! Обманул родителей! Что теперь будет? Я представил себе насупленное, недовольное лицо матери, разговор с отцом, который, наверняка, скажет о том, что поспешил с началом моей самостоятельности…
Невеселые мои мысли нарушил металлический треск – заработал наконец-то починенный мотор. Заскрежетал трос, закопошились люди, и… О, Боже! Увидел ты мои страдания! Паром двигался в нашу сторону…
…Мы уже поднимались по проулку к дому, когда я увидел маму. Да такой, какой никогда еще не видел. Она не просто шла, она полубежала с пригорка, не обращая внимания на рытвины, сыпучий песок… Белая косынка сбилась с головы, а легкое ситцевое платье трепетало то ли от ветра, то ли от быстрого шага…
- Мать! – шепнул шагавший рядом Мула. Да только я-то уже не просто видел ее, а даже успел разглядеть всю до капельки. Вплоть до наполненных слезами глаз!
Такой она и подлетела ко мне, вырвав из запотевшей ручонки молоконоску с ягодой. Я и глазом не успел моргнуть, как посыпались пупырчатые черные шарики в пыльный песок, покатились, покрываясь дорожной пылью… И только крышка, привязанная к бидончику, раскачиваясь, билась об него, будто возмущалась:
Трудно передать те чувства, которые я испытал тогда за эти несколько минут. Внутри будто разорвалось что-то, растеклось по телу непонятной тяжестью, болью, в которых было все сразу – и испуг, и возмущение, и стыд, и обида…
Ведь это не ягоды сыпались в песок, а дальняя дорога моя в оба конца, труд мой, царапинами да ссадинами отмеченный, мозоль эта проклятая! Покрывалось пылью мое мальчишеское желание удивить родителей этой ягодой, смотреть потом на чашку с дымящимся ежевичным вареньем и с гордостью думать, что без тебя оно бы не стояло сейчас на столе. А еще.... Еще было стыдно перед ребятами. Нет, они не смеялись, не ухмылялись даже, потому что тоже растерялись. Постояли с минуту, да и пошли молча домой…
- Будешь знать! – плеснула мама скопившуюся в ней злость и резко дернула меня за руку. – Пошли!
Так и шел я до самого дома, ведомый матерью. Слезы катились по щекам, падали беззвучно на землю, оставляя невидимый след к оставшимся у дороги ягодам…
…Скрип отворившейся двери вновь оборвал нить моих переживаний…
– Опять брат Вовка? Чего на этот раз? Не буду ни глядеть, ни слушать. Кто-то сел рядом. Теплая, шершавая рука начала гладить волосы, а голос, такой родной и близкий, тихо прошептал над ухом:
- Пойдем ужинать! Отцу на работу скоро. – И, помолчав, мама добавила: - А меня прости, сынок! Не серчай! Погорячилась.. Уж больно переживала за тебя сегодня, вот и сорвалась. Нехорошо поступила, неправильно. Сейчас тебе трудно понять, что такое родительская любовь, а вот вырастешь, детишки свои будут, вспомнишь и день этот, и меня… Обязательно вспомнишь! А то, что случилось, пусть уроком будет – и мне, и тебе! Чтобы не повторил мою глупость. Никому не дано право унижать другого, даже матери родной! Пошли...
…За столом ни мать, ни отец словом не обмолвились о случившемся. Хотя по лицам их, молчаливым и расстроенным, было видно, что разговор на эту тему у них состоялся. Какой – не знаю, но только перед уходом на работу отец подошел ко мне и сказал:
- Ты завтра утречком червячков подрой, на рыбалку поедем, с ночевкой. На «закругление»....
Фото Михаила Вязового.
