О чём писала «Коммуна»
На Воронежском фронте
Рисунок Заслуженного художника России Владимира Шпаковского.
(От нашего военного корреспондента)
Аркадий Наумович САВИН – коммунист с 1917 года. Был заместителем редактора «Известий Воронежского губернского исполнительного комитета Совета рабочих и крестьянских депутатов и городского Совета рабочих и крестьянских депутатов», членом редколлегии газеты. Других сведений о нем не сохранилось.
I
С невесёлыми предчувствиями и смутными, волнующими предположениями, которые так властно господствовали в Воронеже в последние дни, рождая сомнения и уныние, собирался я на наш ближайший фронт. У меня было одно твердое намерение: самому на месте ознакомиться с положением вещей, с новой военной обстановкой, с новым укладом и, главное, со всей психологической атмосферой фронта.
Всем памятны те скверные слухи, всевозможные гнилые сплетни и чудовищные рассказы, предательски пускаемые в массы Воронежа, весь тот кавардак разгулявшейся рыхлости и инертности, которые ядовитыми струями наполняли тыл. Сколько этим было причинено вреда, сколько напрасной и бессмысленной убыли энергии было этим произведено.
Все зыбкое сознание слухов и неясных предчувствий, воздвигнутое в Воронеже досужим вымыслом панического обывателя на месте приближения к фронту, начинает расплываться в светлом далеком зареве. Когда, останавливаясь на немногочисленных станциях, набитых битком красноармейцами, начинаешь вслушиваться в разговоры, всматриваться в лица солдат революции, знакомиться с воинскими эшелонами, движущимися на фронт, и улавливать отдельные замечания и фразы, с души словно падает наземь путаный клубок мрачных предвидений и впечатлений, вынесенных из города.
В солдатских массах, конечно, не во всех, есть тот электрический заряд революционного воодушевления, который способен творить великие ретивые подвиги. Во многих красноармейских сердцах он, может быть, где-то далеко запрятан в закоулках и извилинах души, но энтузиазм борцов за социализм – налицо, и это открывает весьма радостные перспективы.
Не могу не отметить характерной сценки на станции. Возле громко и зычно разговаривающего красноармейца сгруппировалась небольшая толпа из военных и частной публики, преимущественно красноармейцев и несколько закутанных в платки баб, с лицами неподдельного изумления.
Высокий, в сдвинутой на затылок папахе, с русыми, закрученными стрелками усами на смелом и умном лице, красноармеец рассказывает о своём участии в боях против казаков.
Он с Дона, из Гунторской станицы, из ротных, отступал из родных мест, когда Дон и Украина завоёвывались германскими войсками. Отец его, богатый станичник, сражался в ротах Красновских банд против своего родного сына.
– Я не сын его, – заявляет с гневным огоньком в глазах красноармеец. – Я не задумываясь мог бы застрелить его из своей винтовки.
Это наиболее яркий пример из всего слышанного. Подобное непримиримое отношение, аналогичные факты, яркие мазки революционной ненависти, взоры, мечущие молнии – преобладающий фон. Виден революционный подъём, истинное воодушевление.
Все эти впечатления, едва вобранные в алчущую душу военного корреспондента в течение нескольких часов, далеки от неповоротливого, нескладного, склонного к бессмысленной панике тыла. Фронт оживляет воображение, будит желание к дерзким и смелым устремлениям. Кто хочет исцелиться от паники, пусть едет на фронт.
II
Когда вы подъезжаете наконец к заветной полосе боевых действий, к линии огня, к сфере непосредственного общения с противником, перед взорами раскрывается не картина позиционной, окопной войны, с проволочными заграждениями, блиндажом и другими особенностями империалистической бойни. Этого здесь почти совершенно не видно. Партизанский характер борьбы выступает сразу наружу во всей развертывающейся панораме, и вы видите только отдельные ряды войск разного рода оружия, расположенных на соответствующих топографическим условиям местах, на склонах холмов и других возвышенностях, возле переправ, с угрожающими жерлами орудий.
Вместе с ответственными лицами командного состава мы совершили на автомобиле объезд боевого участка. Дорога вилась мимо совершенно оголенных лесов, усеянных по поверхности желтовато-коричневыми листьями, кое-где белыми, как одуванчики, мимо длинных просек и неожиданных речных прослоек, в местах пересечения с ровной укатанной дорожкой, затянутой илом и песком, редко – с перекладиной.
Автомобиль наш катился через сёла и деревни, разбросанные в прихотливом беспорядке по неровной и шероховатой поверхности. Однообразно и уныло тянулись полуоблупленные, с трещинами, избы, накренившиеся набок; кое-где мелькали одинокие, ещё блестевшие, свежевыбеленные известью халупы с низкими железными крышами, сараи, две-три деревянные лавчонки с коротенькими корявыми вывесками, незастроенные, голые остовы помещений, с лежащими возле них буграми помёта, копошащимися ребятишками в серых тулупиках, с наивно озабоченными лицами. Под свинцовым покровом неба, к горизонту обведенного фиолетовой полосой, в пронизывающей сырости осеннего дня, ветряного и промёрзлого, отсыревшие хаты, плетёные заборы, стога сена казались безнадёжно унылыми.
За сёлами, небольшими площадями раскинулись озимые поля, лужайки с поникшим, почерневшим кустарником, покрытые кое-где мхом, кое-где облинялым вереском.
Минуя отдалённые сёла, пересекая серые осенние ландшафты, мы, наконец, подъехали к деревне ***, оказавшей себя ещё издалека большой ветряной мельницей, расположенной на покатом холме. Тут была линия боевых действий. Повсюду видны отдельные группы красноармейцев, направлявшихся в разные стороны с винтовками, в полном походном облачении. В местах, служивших форпостами деревни, расположены войсковые части с пулемётами и боевым снаряжением. Верховые объезжают всю деревню, в чутком воздухе слышен тяжелый топот коней. Во всём, торопливом и нервном, чувствуется близость войны. Кое-где, посередине дороги, стоят походные кухни, у которых, обнюхивая и обшаривая обгорелый хворост и золу, копошатся собаки.
Мы подъезжаем к штабу. Помещение, им занимаемое, невелико. Небольшая комната с низким потолком, тремя окнами, убогой деревенской обстановкой, оживлённой лишь полковым красным знаменем с расшитыми золотыми нитями буквами, служит центром, откуда идут все распоряжения и боевые задания. За небольшим столом, на котором лежит военная карта, шло военное совещание, детальная разработка плана наступления. На всех лицах – решимость и энергия, фразы короткие и отрывистые, деловые.
Совещание длится недолго. Роли распределены, все детали усвоены.
Выходим из халупы. Командир одной из частей рассказывает о своей сегодняшней встрече с казаками на нейтральной полосе. После обозрения неприятельских застав возвращался он обратно с разведки. По дороге встречает двух всадников, не то красноармейцев, не то казаков. Спрашивает у них, кто такие? Отвечают, что красноармейцы.
Вместе с ними командир продолжает путь. Но не успели они отъехать десяти шагов, как вдруг оба всадника, повернув лошадей, с громким смехом крикнули:
– Мы – казаки, – и пустились вскачь.
Командир – смелый и решительный человек. Невысокого роста, в коричневом обтрёпанном френче, с искривленной от шрапнельной раны щекой, он весь порыв и энергия. Всегда ходит сам в разведку. Никому не доверяет. Подобные описанному случаи с ним бывают часто. Это редкое явление, что казаки не пустили в ход свои сабли.
Когда командир окончил свой рассказ, к нам подошла группа красноармейцев и объявила, что на большой дороге утром, во время разведки, они обнаружили три изрубленных казаками трупа: двух красноармейцев и сестры, трупы перенесены ими в деревню.
Осмотр жертв превзошёл все ожидания жуткого зрелища. Окровавленные куски мяса, распоротые животы, какие-то человеческие обрубки.
Зверства казаков вообще превосходят всякие описания. Ввиду недостатка патронов и по своей природной жестокости, памятной ещё по 1905 году, они своих жертв рубят, делают из них «котлеты», как выражаются на фронте.
Но об этом в следующий раз.
Объезд фронта кончился. Ранние сумерки окутывают землю, но не сулят отдыха нашим красным героям-воинам.
III
Штаб боевого участка, основавшийся в просторном и по коридорной системе расположенном помещении бывшего деревенского богатея, внешне весьма выигрывавшем по сравнению с другим убогими, неладно сколоченными постройками села, как своей железной, блестящей, ещё не заржавленной крышей, так и стройным каменным фасадом, оплетенными кружевом полуоголенных деревьев, – в непрестанном и беспрерывном кипении энергии, откуда она, словно невидимыми токами, распространяется по всему фронту расположения частей. Штаб-центр, куда стекаются все новости фронта, где формируется воля к победе, к бурному натиску на коварного и хитрого противника, какими являются белоказаки, действующие обманом, обходными движениями, демонстрациями, фланговыми ударами, стремясь внести дезорганизацию и панику в наши ряды. Все действия фронта, словно в лаборатории, заранее взвешиваются и исследуются в штабе, являющемся мозгом армии.
Рисунок Заслуженного художника России Владимира Шпаковского.
При входе в штаб фронта вас сразу поражает отсутствие тех мертвящих официальных форм, той подавляющей сухой внешней обстановки, многочисленных портретов царского дома и николаевских приспешников, киотов по углам, тяжелой и шикарной мебели с дорогими письменными принадлежностями, с бессменными дежурными, выстроенными навытяжку, пренебрежительный и каменный вид которых обдаёт вас ледяным душем. Не видно никаких следов слепой субординации, автоматического и бездушного исполнения обязанностей. В комнатах, занятых штабом, царит строгая простота, деловитость, нет ни лишней мебели, ни массивных столов, вся обстановка строго рассчитана для определенных функций и занятий. За небольшими столами, уставленными топографическими картами, машинками, телефонными аппаратами, полевыми книгами и другими принадлежностями, в зависимости от характера работ, сидят совершенно другие люди, чем те, что переполняли старые романовские штабы.
Скромно одетые, чаще в красноармейских, не претендующих на изысканность одеждах, начиная от первого до последнего, штабные всецело погружены в текущую повседневную работу фронта, кропотливо и тщательно занимаются своим будничным делом, особо торопливым и с печатью чисто военной напряженности.
Военно-походная обстановка требует известной уторопленной сноровки и быстрого охвата явлений. И на лицах заметна эта тяжелая утомительная головная работа, состояние вечной напряженности всех пульсов.
Комиссар и командир завалены работой. Беспрерывно являются со всех частей красноармейцы с разнообразными поручениями, непрестанно мурлыкает телефон, отдаются распоряжения, принимаются донесения, и в комнатах то и дело раздаются четкие отрывистые лаконичные фразы начальников.
Сутолока продолжается целый день, не утихая ни на минуту. Короткие ночные часы отдыха нарушаются очень часто спешными донесениями, тревожными фактами, безотлагательными мерами.
IV
Комиссар Н-ской дивизии ещё молодой человек с открытым чистым лицом, оставляющим впечатление душевной целины, похожий на бывшего семинариста из разночинцев семидесятых годов, деятельный и энергичный, со светлыми проникновенными глазами, от которых становится радостно на душе.
Красноармейцы его очень любят, он импонирует им своей внутренней целостностью и выдержанностью подлинного коммуниста. Его речи, звучащие с особой страстностью и убедительностью, производят неотразимое впечатление на красноармейскую аудиторию. Комиссар бывает очень часто во время сражений под градом пуль, иногда и в самых опасных местах. Всегда неукротимый, вечно в горении революционного энтузиазма, он своим видом наполняет бодростью и верой даже малодушных и изверившихся.
Командир ***, человек средних лет, словно сработанный из стали и энергии. Всегда в движении, какой-то вихрь энергии, смелый, бесстрашный, с непроницаемо глубоким выражением глаз. В его мозгу вечно носятся военные планы, стратагемы, шахматные ходы. Человек, с головой погрузившийся в войну, которую он глубоко и всесторонне изучил.
Командир не коммунист, но вышел из народа, был в невысоком чине при старом режиме, честно и до самозабвения работающий теперь в Красной Армии. Во всех боях он лично участвует, руководя операциями. Не раз был в самых рискованных местах, застигаем казаками, но фортуна всегда выручала его из беды.
Обрисованные лица – наиболее яркие и замечательные, но сколько есть ещё таких безымянных героев, беззаветно сражающихся за счастье всего человечества. Сколько ещё командиров и красноармейцев, людей революционного долга, в бесконечной сети полков, рот, эскадронов. Сколько их погибает в борьбе с казаками! Они заслужили вечной благодарности пролетариата, их имена будут гореть крупными алмазами в памяти каждого трудящегося.
Старый командный состав, который в первое время господствовал на фронте, очень часто предавая интересы революции, теперь постепенно заменяется своими офицерами, проявляющими поразительную храбрость и самопожертвование. Благодаря деятельности военных комиссаров негодные старорежимные офицеры выбрасываются за борт, отстраняются совершенно. Из недр самой Красной Армии выдвигаются порой яркие военные дарования, самоучки, в критические моменты спасающие положение. Таких очень много на фронте, а их подвиги ещё впереди, и среди этой массы больше всего примеров подлинного героизма и фронтового подвижничества.
Прежние обойденные офицеры, служившие в нижних чинах, не пользовавшиеся любовью «начальства» за «вредное направление» и презрение к низкопоклонству, теперь очень часто занимают ответственные посты, выдвинутые самими массами, и стоят на высоте своих задач. Красноармейская масса им доверяет и повинуется.
Аркадий САВИН.
Анна, 18 ноября.
«Известия Воронежского губернского исполнительного комитета Совета рабочих и крестьянских депутатов и городского Совета рабочих и крестьянских депутатов», 20, 23 и 24 ноября 1918 года.
