О чём писала «Коммуна»
Дети улицы
Серия миниатюр из цикла «Каменный город»
Михаил Матвеевич БАХМЕТЬЕВ (1898-1931) родился в Землянске Воронежской губернии. В «Воронежскую коммуну» пришёл в середине 1920 года. Очеркист и публицист, работал ответственным секретарем газеты. Писал и прозу.
В 1922 году в Воронеже вышла его повесть «Одна дурацкая любовь». Впоследствии работал в Москве в редакции столичной «Крестьянской газеты».
1. «Дай сто рублей!»
Где-нибудь и когда-нибудь, наверное, и вы видели… А за мной он бежал ещё вчера только. Паршивое небо просевало сквозь какое-то частое сито холодную и от того как будто колючую слякоть, и под ногами очень хлюпало.
А он, весь в сквозящих лохмотьях, пританцовывал на тротуаре, разбрызгивая лужи босыми ножонками. И протягивая к прохожим боязливую ещё ручонку, пегую от грязи, гнусавил как самый заправский всамделишный нищий-профессионал, всё одну и ту же, подсказанную мамкой, должно, фразу:
– Да-ай сто рублей!
Видел я: прижимая друг к другу, радостно-пьяные любовью, шли мимо него двое: он – необычайно странно-розовый, с палкой, на которой миллион в золоте монограмм; и она в новых, понимаете, галошах… И вдруг этакое:
– Да-ай сто рублей!
Рисунок Заслуженного художника России Владимира Шпаковского.
Удивились оба вполне искренне и даже, как мне показалось, радостно.
Она:
– Во-о… ах, ты чумичка какой!..
Он:
– Сто, ишь ты!
И уже уходили себе. Тогда, я видел, он подумал чуточку и прогнусавил настойчивее:
– Дай сто рублей! Но голосишко у него воробьиный, а они – быстрые. Не догнал, прошли…
• • • • •
Я отдал ему мой завтрак – таранку и хлеб. Он таранку моментально зачавкал, не очистил чешую, а хлеб повертел, повертел, укусил раз, но спрятал за пазуху. И всё-таки проклятая ты сволочь, жизнь наша! – хоть и стыдливо, а и попросил ещё:
– Дай сто рублей!
Чудесная мысль улыбнулась мне. Я достал всю мелочь – двадцатирублевки, сотни, шестидесятки – и давал ему по одной. Дам одну и жду. Ещё попросит, ещё дам. Почти всё взял, осталось бумажки три-четыре. Не просит. Я молча протягиваю ему остальные.
Он помялся, помялся и, поразмыслив, не глядя на меня, сказал:
– Будет уж, с тебя-то!
Я чуть не заорал от радости. А он повернулся к проходившему красноармейцу и серьёзно-серьёзно этак попросил, гнусавя:
– Дай мне сто рублей!
2. «Вот папиросы высший сорт!»
Этих много: больших и маленьких, грустных и горласто-веселых, всяких… В послеобеденный предвечерний час, все сразу как-то, появляются они на проспекте около садов, театров, кинематографов, на бойких углах… И – сначала в одиночку, редко и робко, а потом, с приходом сумерек, все чаще, храбрее, наперебой и на разные лады и голоса, но одинаково зазывно-хвастливо речитативят:
– Вот папиросы высший сорт!
– «Стамболи» табачок!
– «Сенаторские»!.. «Эклер»!..
Рисунок Заслуженного художника России Владимира Шпаковского.
Изредка в темноте поют даже:
– Вот папи-иро-осы выс-ший со-оорт!
• • • • •
У меня были папиросы, полный карман. И мне надо было прикурить только. Я даже вынул одну и нарочно взял её в зубы, когда проходил сквозь их ораву. Но я шел с барышней и при том улыбался. И один из них, учтя это по-своему, проскочил все же и, тыча мне папиросами чуть ли не под самый нос, нахально предложил:
– Что ж папиросочек-то?.. Не таковских, а хороших-то?..
Я вынул папиросу из зубов, поднес её ему под нос и коротко, но кротко сказал:
– Есть. Асмоловские.
Я был уверен, что он отойдет посрамленным, но вышло иначе. Сперва он оторопело замолк, но уже через пять секунд пустил злоехидно мне взад, вдогон: – Нашел окурок на тротуаре, да и хвастает… Тот же, ухажер! Этот уже узнал кой-какие людские слабости и уже научился по-своему мстить, а ему-то всего-навсего лет одиннадцать.
• • • • •
Шёл по улице баринок. Ужасно какой озабоченно-занятой: встречных не замечает, смотрит недвижно поверх голов. Должно «дело» о нем в ЧЕКе или в Ревтрибе есть, – такой он грустно-озабоченный.
– Вот папиросы высший сорт! И бровью баринок не двинул.
– «Стамболи» табачо-ок!
То же самое. Осерчав, гаркнул мальчуган вовсю:
– «Асмоловские»! «Эклер»!
Шастает себе баринок дальше, в ус не дует. Мальчуган вот-вот рот разинет – этакий баринок необыкновенный какой.
Крик у Покрова слыхать, а он хоть бы что, шагает себе по-прежнему.
Тогда мальчишка догадался и повеселел. Забежал подперед баринку и крикнул, кланяясь: – Чик! И это не берет сразу.
– Чик!.. Чик!.. Чик!..
Повел баринок глазами, будто только что отживел и улыбнулся:
– Что такое чик?
– Чик – это честь имею кланяться, вроде как ЕПО – единое потребительское обчество-с! Чик, позвольте отсчитать десяточек?
Баринок хмурится, говорит, что он некурящий, но папиросы покупает и платит за них больше, чем надо.
• • • • •
Когда торговля идёт плохо, они начинают друг у друга отбивать покупателей. Но никогда, за исключением одного раза, я не видел, чтобы они очень уж ругались из-за покупателя или дрались.
Было это розовым теплым вечером. Веселая публика валила на лотереюаллегри. Но беспапиросных было мало, а ребятенкам надо было «выигрывать корову или лошадь». И они злились и свирепели. И зло прорывалось легко.
Вышел из сада молодчик с выигранными сапогами через плечо и на радостях кутнуть вздумал:
– А ну, у кого «Короля Альберта» три десятка?
Перед этим я покупал у них папиросы и знал, что «Альберт» у одного мальчугана и есть-то. Но кинулись предлагать все огулом. И каждый орал, что «самый настоящий «Альберт» только у него. Любитель «Альбертино» смотрел внимательно, и никто не сумел обмануть его.
Все отошли. И тогда только подошел мальчик с настоящим «Альбертом».
– Пожалуйте. Три?
– Три.
Мальчик начал отсчитывать. И в эту минуту, словно вообразив, что за выручку с папирос счастливый мальчик непременно вперёд всех выиграет «корову или лошадь», всей стаей сразу, даже не сговариваясь, накинулись папиросники на отсчитывавшего. Смяли, сграбастали его. У орущего отобрали они злосчастного «Альберта» и растоптали в пыли.
3. «Зайдем в кафе, милок?»
Одинокий я шел по улице. А в розово-кисейном воздухе летнего вечера, покрывая усталый трамтарарам города, грустил о чем-то большом и удивительно хорошем, но непонятном густой баритон монастырского колокола. И лениво-томные проходили мимо меня прекрасные женщины в белом, дурманяще пахнущие пряным и чуточку потным телом и духами.
А я шел один… И во всем огромном городе у меня не было ни одного близкого. Оттого и баловался я, сладко погружая на дно встречных глаз свои пронырливые и немножко нахальные зрачки.
Видел разное, всякое: гневную тоску, буйное и совсем затаённое – радости, колыхающие и совсем холодные – любови, слезы и стоны, но больше всего – ожиданье любовной ласки и забытья.
И это угнало прочь обуявшее было меня желание выть на зарю от одиночества и начинало забавлять… И вдруг мой взгляд столкнулся с очень молодыми, но уже откровенно-похабными глазами. Будто блеск серебристой рыбки, выпрыгнувшей из воды на солнце, кольнул в зрачки, я испуганно сжал их и увидел потрепанного мальчишку… Не обращая на меня никакого внимания, он продолжал шагать дальше, упершись не переменившимся взглядом в мерно колышущуюся на крутых бёдрах полную фигуру одиноко идущей перед ним девочки-подростка.
• • • • •
…А на днях я опять увидел его, этого маленького похабника. Он шел рядом-таки с той девочкой и пожимал её пухлую руку повыше голого розового локотка. И видел я, она понимала, в чем дело, но ничего себе – улыбалась и с удовольствием уплетала виноград. Большой-большой пакет. Такой большой, что не поесть ей столько и в пару дней…
– Зайдем в кафе, милок?
Она нарочно-испуганно вскинулась на него:
– Ка-афэ?.. Так ведь там ого-го сколько денег потребуют…
Рисунок Заслуженного художника России Владимира Шпаковского.
Он весь так и рванулся, даже её локоток выпустил:
– Ах, ты-ы… а это тебе собака, что ли? В приподнятых кверху руках его захрустела солидная пачка крупных кредиток.
4. «Купите поскорей простыню»
Раньше я всегда хохотал, когда видел его около потребиловских витрин со сластями: такая у него рожица была кислая. А так как он шалопай был порядочный и видел его лениво-слоняющимся по нашей, начинающей богатеть и поблескивать, улице раза по четыре в день, то и подружились мы.
Приоткрыв чуточку рот и наклонив вперёд кудряш-головку, шествует, бывало, он, переваливаясь… Подходил и мы шагали вместе. Иногда, очень редко, правда, раза четыре всего, – я покупал ему что-нибудь вкусное. Тогда он бросал меня и убегал куда-то. А потом, в следующую встречу, просил:
– Вот сто… ты севодня ницево не покупай – я не хоцу… И был послушным и необычайно ясным.
• • • • •
Затем я уехал по болезни на 3 месяца в деревню. А когда возвратился, нашел его случайно на базаре.
– Купите… Купите поскорее простыню! – деловито пищал он среди гудящей толпы. И все смеялись и все торговались, но, к счастью, никто не покупал.
– Дисовка-а!.. Купите-зе поскорее! – предлагал он и, видимо, сердился.
– Откуда у тебя это? – спросил я.
Он взглянул на меня, узнал и заплакал.
Теперь, когда увижу кислорожих малявок у витрины, злым делаюсь и ловлю себя на нелепом желании пустить в зеркало витрины увесистым камушком… Машу рукой и ускоряю шаги.
Михаил БАХМЕТЬЕВ.
«Воронежская коммуна», 21, 24 сентября 1921 года.
