16.02.2019 17:24

Песок, машины и люди

От нашего специального корреспондента

Борис Александрович ДЬЯКОВ (1902-1992) родом из Воронежа. В «Коммуну» пришёл в августе 1929 года. Его очерки, репортажи, статьи, стилистически отточенные, отличались глубокой аналитичностью. Он участник знаменитого Каракумского автопробега, который проходил в 1933 году. Этому событию, кроме путевых очерков, опубликованных в «Коммуне», посвящена и книга «Герой Каракумов» (1934). В 1949 году он был необоснованно репрессирован и приговорен к 10 годам ИТЛ. Борис Дьяков – член Союза писателей СССР, автор книг «Герои Краснодона» (1944), «Повесть о пережитом» (1966), «Годы молодые» (1970), «Пережитое» (1987) и других.

Одна за другой светящиеся ракеты несутся верх. Лиловые, зеленые, красные, они падают огненными шарами на спокойную поверхность моря и тонкими струйками дыма сплетают в воздухе причудливые рисунки. Ревут гудки пароходов.

Красноводск провожает советские машины на ту сторону Каспия, в город солнца и нефти, в столицу Азербайджана – Баку.

Теплоход «Москва» выходит в открытое море. Сейчас же вслед за ним снимается с якоря грузовое судно «Орленок». Машины и люди, с громадным напряжением сил пробившиеся за шесть с половиной дней через пустыню черных песков, идут к своему третьему, завершающему этапу пробега – к гористым высотам Закавказья, к Дарьялу, к Дону, к плодородным полям Украины, Черноземья, и наконец – к Москве.

Ружейные салюты… Прощальные возгласы… Все дальше и дальше уходит от берегов Средней Азии, от растянувшегося по откосу Красноводска. Несколько минут ещё виден иллюминированный порт, но скоро и он исчезает за горизонтом.

Расходимся с палубы по каютам. Через час в кают-компании нас ждет ужин. Накрытые белой скатертью столы. Кто-то, уже усевшись за пианино, вспоминает «Яблочко».

Не верится. Совсем недавно, несколько дней подряд спал в кабине автомобиля или вдвое скрючившись, или (для удобства) закинув ноги на приоткрытую дверцу, ел, укрывшись в тени под грузовой машиной, глотал при этом вместе с пищей громадное количество пыли. В привычку как-то вошел такой образ жизни и вдруг… Мягкая постель с белоснежным бельем, сервированный стол, кресла, даже умывальник, даже ванны с пресной и морской водой.

Можно есть, сидя за столом, выпить стакан холодного нарзана. Спать, свободно вытянув ноги, забраться в ванну и не бояться, что капельки зря пропадут, упав на пол. Как будто совсем нормальные вещи, а какой несбыточной мечтой казались они в песках и какими сказочными кажутся сейчас.

Высовываюсь в люк. Жадно глотаю морской воздух.

Кара-Кумы пройдены. Кара-Кумы уже далеко.

Куня-Ургенч был последним населенным пунктом перед выходом в безводную пустыню.

На этапе, обнесенном высокой крепостной стеной, – человеческий муравейник: водители и контролеры машин чуть ли не в десятый раз проверяют моторы, рулевое управление, электрооборудование. Остальные участники пробега заправляют баки бензином, грузят бочонки с водой; научная бригада вырабатывает программу наблюдений за влиянием климата Кара-Кумов на человека; хозчасть выдает фруктовые и молочные консервы, хлеб, сахар; врач внимательно выслушивает у каждого из нас работу сердца и легких; журналисты выпускают очередной номер листовки.

К двум часам дня колонна готова к походу на Красноводск. Стартуем на рассвете, а пока, разбившись на группы, идем осматривать Куня-Ургенч.

В прошлом – это город знаменитой феодальной арабской культуры, культуры, строившейся на самом зверском, потрясающем порабощении трудящихся декханства.

В настоящем – это город, резко изменяющий свой облик, город нового советского Востока.

В недалеком будущем – это город богатейших возможностей, сказочного превращения из пустынного местечка в цветущий край.

Вот полуразрушенная башня – гробница Тюрабек-ханым (дочери бывшего властителя города), выстроенная в начале XIII века. Прекрасная арабская архитектура, ценнейший памятник истории. Цветные кирпичики, которыми выложен купол башни, выглядят совсем новыми, словно вчера их здесь уложили. Такими же кажутся и наружные стены, возведенные из шлифованных кирпичей, слепленных на молоке с глиной.

На верхнюю площадку башни поднимаемся узким темным коридором по своеобразным ступенькам – глыбам диких камней. Лезешь и ежесекундно рискуешь сорваться вниз. Отсюда, как на ладони, виден старый город. Извилистыми паутинками бегут в разные стороны верблюжьи тропы, длинной железной лентой вытянулся горизонт – то каракумские пески.

На десятки километров простирался город вдоль Куня-Дарьи – старого русла теперешней кормилицы многих цветущих оазисов Средней Азии – АмуДарьи. Но в конце XIII века нагрянули монголы, и не осталось тут камня на камне. И сейчас в сторону пустыни одиноко торчат лишь старые глинобитные развалины… Рядом с гробницей Тюрабек-ханым высится минарет – один из самых высоких в мире (25 саженей высотой).

Строил его султан Гази-Набек – угроза тогдашнего Куня-Ургенча. Султан заставлял порабощенных туркменов, став шпалерами по обе стороны тридцативерстовой дороги, подавать кирпичи из специально сложенных печей к месту стройки из рук в руки. Изнуренных такой работой Гази-Набек брал на примету, как непокорных, и когда минарет был готов, они первыми были сброшены с его крыши.

Старый Куня-Ургенч умер. Живы только легенды о нем.

Есть теперь новый, советский КуняУргенч. И хотя город находится в тяжелых условиях (отдален от железной дороги на 600 км, стоит на границе песчаной пустыни), тем не менее он благодаря изумительной настойчивости большевиков Туркмении уже переживает весну новой грядущей богатейшей хозяйственной жизни, как и многие глухие углы Средней Азии.

Куня-Ургенч опоясан хлопковыми полями. Куня-Ургенч – район сплошной коллективизации. Куня-Ургенч будит старую, высохшую ещё в 1575 году Куня-Дарью, он хочет воскресить её, наполнить бездной воды: сейчас уже разработан грандиозный проект частичного отвода вод Аму-Дарьи в её старое русло возле Куня-Ургенча. Во весь рост встала проблема развития орошения земельных массивов, коренного переустройства оросительных систем.

А это значит – новый гигантский прирост хлопковых орошаемых земель сокращение огромных затрат труда на очистку каналов и защиту их летом от наносов, новые цветущие сады и виноградники.

Гибнет навсегда старая дряхлая экзотика, питавшаяся из романтического котла небылиц, славившая голубые купола мечетей, мозаические здания Востока, – экзотика, воспевавшая в угоду классовому врагу первобытность, бренчавшая на восточных инструментах, говорящая языком Саади, в то время, когда массы людей оставались неграмотными.

Рожденный новый, советский Восток, потрясающий мир своей невиданной красотой, воплощенной во второй большевистской пятилетке, и мощнейшие ирригационные системы, энергетические базы для хлопководства и индустрии, новые посадки ценных сортов винограда и т.д.

Когда по узким улицам нового КуняУргенча наша колонна уходила в пустыню, бесчисленные группы туркменов, провожавшие нас, задавали один и тот же вопрос, просили об одном и том же: – Скоро ли пришлют в наши районы советские машины? Дайте больше машин нашему хозяйству! Советские машины не сегодня, так завтра придут в глухие уголки Туркмении, они соединят богатейший КуняУргенч с Ташаузом, Чарджуем, с Каспием, и по следам нашего пробега будет налажено регулярное грузовое и пассажирское автодвижение.

Классовый враг из последних сил старается помешать победно шагающей большевистской культуре. Остатки разгромленного байства и басмачества пытались сорвать успешный ход автоколонны. В ночь на 23 августа по нашему маршруту от Ходжайли до Куня-Ургенча были разобраны все мосты и пущена по дороге вода из арыков.

Классовый враг пытался отрезать путь советской машине, но просчитался: наша колонна прошла здесь на день раньше срока.

• • • • •

Все дальше и дальше уходим от населенных пунктов, от дорог, от воды… Впереди – мертвая пустыня, впереди – схватка не на жизнь, а на смерть большевистской техники с сыпучими, доселе непроходимыми песками… Прошли от Куня-Ургенча 34 километра. Сейчас кончится густая пыль, и начнутся пески. Переезжаем последний мост через арык. Мостик очень опасный, камышовый, трясущийся под машиной, словно в лихорадке.

Легковые, крадучись, перебираются через мостик. Вслед за ними полуторка ГАЗа №6 благополучно перескакивает на другую сторону. Но вот появляется наша голубая красавица «амушка».

Мы выходим из машины и с затаенным вниманием следим, как многострадальная «амушка» взбирается на «волшебный» мост. Включена первая скорость. Мотор зловеще гудит. Выстроившиеся около моста туркмены-колхозники пытаются успокоить:

– Ничего, верблюд проходит, и арба пройдёт.

Передние колеса низко клонят мост в арык, наполненный водой. Водитель Ибрагим Баширов на секунду высовывается в окно кабинки и предостерегающе качает головой, смотря на танцующий мост. Но… решительно дергает вперёд и… И нет ни моста, ни «амушки».

Наша голубая красавица глубоко погрузилась в воду.

– А-ай-ай, – пронзительным голосом кричат колхозники и бросаются в арык. Вслед за ними лезут уже привычные к таким вещам участники пробега.

Знакомая картина. По горло в воде подводят трос под машину, копают землю, тащат саксаул, засыпают, забрасывают роковой арык, освобождают машину от груза.

Через полтора часа готов новый, прочный мост. Сейчас действительно годный и для верблюдов, и для автомобилей. Восьмой мост на нашем пути разрушаем и вновь воздвигаем в боях с бездорожьем.

Поздним вечером подошли к Дарья-лыку – старому руслу Аму-Дарьи, окруженному барханными песками. Первый привет от больших Кара-Кумов.

Легковые на «сверхбаллонах» шутя взобрались на первый бархан. Командир Александр Максимович Мирецкий уже определил, что без посторонней помощи грузовым машинам не одолеть этот бархан. Его распоряжение моментально передается по колонне.

– Рвать саксаул, устилать дорогу!

Саксаул – лучший наш друг в пустыне. Ещё в малых Кара-Кумах и в Кзыл-Кумах, под Чарджуем, он выручал машины в самые критические моменты. Мы рвем его зеленые колючие ветки и на десятки метров вытягиваем зеленую дорожку.

Тронулись первые две полуторки и автобус-рация. Опять завывают моторы. Мы уже хорошо понимаем язык моторов, их предостерегающий крик:

– Первая скорость! Трудно, очень трудно бороться с движущимся сыпучим песком… Машины прошли саксаул и по дифер сели в песок.

– Ого-го, если «газовки» саботируют, что же будет с «амушками»? – пророчествуем мы и подхватываем полуторки, стремясь плечами вытолкнуть их из этой западни. Но напрасно. Слишком глубоко засосал песок.

– Давай доски, лопаты! – командует председатель технической комиссии тов. Эхт. Он, как всегда, словно из земли вырастая, появляется возле места происшествия. Страдающий изрядным ожирением Эхт с трудом передвигает ноги в сыпучем песке. По его лицу катятся обильные струи пота.

– Уф! Начинается баня, – вздыхает Эхт, подойдя к первой застрявшей машине. – Ну, ребятушки, нажмем. Подай немного назад! – кричит он водителю.

– Вот так, так. Клади доску. Есть? Теперь толкаем дружно.

Сам плечом упирается в бок кузова, вытирая рукавом залитое потом лицо.

– Целый час возился с «амушками». Они в километре отсюда застряли в солончаках. Насилу подтянули, – рассказывает Эхт.

Полуторатонка вздрагивает, въезжает на доску и, сделав несколько метров, вновь буксует. Снова выкапываем доски, снова подкладываем под колеса.

Так возимся несколько часов подряд. Наконец, первые полуторатонки – наверху бархана.

Солнце, помаячив громадным костром на горизонте, распрощалось с нами. Подкрался вечер и темной завесой задернул вечно безоблачное яркоголубое азиатское небо, разбросав по нему щедрые горсти звезд.

Подошла очередь к тяжелым «амушкам». Перед пустыней я пересел на девятнадцатую амовскую машину, заранее зная, что именно здесь я постигну все «прелести» перехода через пески. И не ошибся. «Амушки» в Кара-Кумах были общепризнанными… великомученицами.

На этот раз бессильным оказался и саксаул. Его, не церемонясь, мяли тяжелые машины, грузно зарываясь в песочную перину.

– Раз-гру-жай сетку! – кричал Эхт, спеша на помощь к «АМО».

Вытаскивает из девятой машины шестипудовый ком бичевы, сплетенной в длинную лестницу. Несколько человек на руках несут его к головной «амушке» и там разматывают вдоль колеи.

– Всех людей к машинам! – распоряжается тем временем Мирецкий. Он выбрал неподалеку более удобную для борьбы с барханом верблюжью тропу и направил сюда остальные полуторатонки и трехоски. Медленно взбираются они по песку. Десятки рук, ухватившись за лопаты, разгребают песок, десятки рук схватывают кузова.

Моторы. О чем они вопят? Едва ли наш знаменитый слухач в колонне инженер Горьковского автозавода Январёв, который каждое утро, стоя перед открытыми капотами машин со стетоскопом-мембраной в руках, притрагивается к рубашке мотора у свечей и безошибочно определяет правильность биения сердца машины, сумел бы на этот раз объяснить, о чем вопят моторы, что они сулят организму машину. Понятно лишь одно: моторы зовут на помощь.

– Зубами, а вырвем свои машины! – кричит пришедший в особенный азарт Аркаша Швасберг, водитель трехосной машины №14 и, упершись по колено в песок, толкает последнюю у вершины бархана полуторку. Заряженные его бодростью, остальные облепили машину, как мухи мёд, и тащат её на бархан.

Мотор перестает рычать. Раздается его плавный рокот, и колеса, вырвавшись из песчаной ямы, вкатываются на бархан.

– Ребята, не Москва ль за нами? А ну-ка сюда! И Аркаша, машина которого уже давно стоит на твердом песке, увлекает группу товарищей на помощь «амушкам».

«Амушки» же буквально отвоевывают у пустыни каждый вершок. Проехав немного по веревочной лестнице, они неизменно «отдыхают» в песке, вырывая колесами глубокие ямы. Тогда в ход идут лопаты, они освобождают колеса от цепких объятий песка и позволяют вновь взобраться на веревочную лестницу, которую мы каждые пять минут перетаскиваем с места на место.

Густая темнота ночи начинает спадать. Скоро рассвет. А ещё одна «амушка» стоит перед барханом; остальные уже наверху. Люди окончательно выбились из сил. Подходят к машине и, прислонившись руками к кузову, засыпают. Некоторые же валятся прямо на песок и хоть одну-две минуты, пока неутомимый Эхт не прокричит: «А ну, дружно!», успевают задремать. Но стоит только раздаться команде, люди вскакивают и воюют с песком.

Должно быть, пятьдесят раз тащили вперёд шестипудовую лестницу. Кто это рядом со мной пыхтит, как паровоз, подтягивает лестницу одной рукой, а другой волочит, хромая на правую ногу, тяжелую доску с «гребешком»?

– А-а, дружище Илонес! Здорово! Зачем ты, больной, встрял в эту грязную историю?

– А как же, по-твоему, лежать в кузове, сосать воду из фляжки, да наблюдать, как вы паром исходите? Ха-ха-ха!!

Добродушный, всегда смеющийся, анекдотист, рекордсмен, механик Илонес, или как мы его зовем «розовый юноша» (которому, кстати, лет этак под сорок пять), несколько дней назад сильно ушиб ногу. По приговору доктора Илонес осужден на многодневное лежание с забинтованной ногой. Но старый производственник, ударник московского завода «ВАРЗ» Илонес привык всегда быть на передовой линии. В колонне он едет на десятой машине, выпущенной его заводом из капитального ремонта специально к пробегу. Илонес сам руководил этим ремонтом и сам теперь проверяет его качество в труднейших дорожных условиях. Он ни на минуту не упускает из внимания десятую машину, но, как опытный «автомобильный врач», в любое время дня и ночи идёт на помощь любой машине.

Я иду за лопатой. Как тяжело уставшему передвигаться по этому проклятому вязкому песку! С трудом карабкаюсь на бархан. Вот и моя девятнадцатая машина. Залезаю в кузов.

– Где же лопата?

Безрезультатно шарю руками. Они постепенно беспомощно опускаются. Ещё секунда, и я перестаю чувствовать и ноги, и руки. Вместо немедленной помощи на аврале постыдно засыпаю.

В чем дело? Оказывается, я уснул, свалившись на железные баки с бензином, положив голову на ту самую лопату, которую так тщетно искал, и ребра баков основательно впились в мои бока.

Мы за время пробега научились спать по-всякому: на земле, подложив под голову ватник, сидя в кузове на ходу машины, не просыпаясь даже тогда, когда от сильной тряски бросает из стороны в сторону, награждая при этом синяками, но на железных баках и с лопатой под головой ещё не спал никто.

– Ну что ж, штурмовать бархан, так штурмовать…

• • • • •

Спросите, кто из участников пробега не знает эту кудрявую негритянскую шевелюру, улыбку, раздирающую рот, в котором несмотря на тридцатилетний возраст сохранилось только три клыкообразных зуба? Фотокорреспондент Богдан (срочно переименованный в пустыне в «Кара-Богдана») пользуется у нас особой популярностью за непревзойденный трюкизм при выборе позиции для съемки. Богдан взваливает на плечо пудовую доску с гребешком и, почти бегом направляясь к «амушке», подбрасывает доску под колесо, потом с быстротой лани несется к кустам саксаула и, вскоре возвратясь с зеленым букетом в руках, устилает им путь на бархан.

Вчера вырывать машины из песка нам помогла прохлада ночи, никто не испытывал жажды. Сегодня, в страшную жару, эта операция куда сложнее. Нестерпимо сохнет горло. Можно сделать только один глоток. Иначе рискуешь остаться без воды, так как твой суточный водяной бюджет ограничен лишь двумя литрами. А вода в пустыне – это жизнь.

К 9 часам утра взят второй бархан. Путь машинам на колодец Дахчи открыт! Громадную услуги при взятии этого бархана нам оказал самовытаскиватель, изобретенный слесарем Савиновым, участником нашей колонны. Металлический трос, намотанный на барабан (подобие лебедок), установленный на колесе грузовика, при вращении этого колеса вхолостую тянет, будучи зацепленным за буфер аварийного автомобиля, застрявшую машину вперёд.

У колодца нас поджидал караван верблюдов с горючим и запасом воды. Распределили обязанности – одни заправляли машины, другие кипятили в котелках чай, разведя несколько костров. Завтракали, усевшись под машины. Правда, пришлось принять самые фантастические позы, но другого места, чтобы укрыться в тень, не сыщешь. Ели с волчьим аппетитом, пили с непередаваемой жадностью. Затем, прибрав крошки с нашего «чайного стола», улеглись здесь же немного отдохнуть. В нашем распоряжении ещё час. Потом двигаемся к колодцу Кузункую.

Вспоминаю недавний разговор с одним из лучших наших водителей Федором Ефимовичем Кузнецовым.

– Был, ребятушки, в 1925 году, – рассказывал он, – тоже большой автопробег из Ленинграда через Москву в Тифлис. Мне тоже пришлось в нем участвовать. В колонне шло 46 машин, все почти иностранные, наших было только две – грузовики Ф-15. Впервые собрали их на «АМО». Над нами подтрунивали итальянцы:

– На чем едете? Это ведь конструкция 1912 года, мы её давно выбросили, а вы в пробег с ней идете.

Ничего, отвечаем мы, посмотрим, на чем мы и на чем вы лет через десяток ехать будем.

– А кто сидел за рулем, ребятушки? – особенно подчеркивал Фёдор Ефимович. – Племянница миллионера Стиннеса, принц – брат жены Вильгельма и ещё целый ряд крокодилов с Запада. Щеголяли на своих машинах по нашим советским дорогам, каждый хотел свою марку нам запродать, каждый друг другу врагом в пробеге был.

– Бывало, мчишься по шоссе, вдруг – стоп! Или шина спустила, или, чего доброго, какая-нибудь деталь сдала. Останавливаешься, сворачиваешь в сторону. Мимо тебя как стрела несутся другие автомобили. И никто не остановится, никто не окажет помощи. Даже радуются твоему несчастью.

– У нас теперь, ребятушки, другое дело. Верно? На советских машинах едем? На советских. Да ещё на два года раньше, чем предполагали. Наши советские инженеры, наши ударники автозаводов сами строят машины, сами на них едут. Что в пути приключится с машиной, колонна останавливается, товарищи на помощь спешат. Вот в чем наша-то сила.

Прав Фёдор Ефимович. Вот в чем наша сила, да ещё какая сила – не-сокру-ши-мая!

…Раздался резкий гудок командорской машины. Собираемся возле Александра Максимовича, только что вернувшегося с дорожной разведки.

– Дальше дороги нет. С одной стороны – высохшее Сарокамышское озеро, солончаковое дно которого непроходимо, а с другой – обрыв, отвесная стена Устьурта.

– Как же быть? Мирецкий пожимает плечами.

– Немного не рассчитали. Ничего не поделаешь. Да, обратным путем, через те же барханы…