06.05.2019 14:23

Чабанские рассказы

Александр Александрович КОЗЬМИН – один из самых ярких и самобытных очеркистов «Коммуны». Он родился в 1924 году в селе Тарногский Городок Вологодской области. Его отец – бухгалтер райсельхоза, в 1937 году был репрессирован и умер в ссылке. Александр Козьмин ушел на фронт в 1942 году – зенитчик, морской пехотинец. Воевал на Курско-Орловской дуге, награжден медалью «За отвагу». Окончил отделение журналистики Ленинградского государственного университета. Работал в «Тюменской правде». В «Коммуне» с января 1957 года. Автор книги очерков и сказов «Белый донник» (1973).

– Расскажи, Тихонович, три самых памятных случая из своей чабанской жизни.

Передо мной – старший чабан колхоза имени Ульянова Эртильского района Михаил Тихонович Четвертаков. В этом году он с товарищами отправил на склад заготконторы шесть грузовиков овечьей шерсти и двадцать автомашин с овцами – на Нововоронежский мясокомбинат.

А в этот самый миг сидит он за домашним столом, под часами-ходиками, сухонький, аккуратный, и перечитывает листок отрывного календаря. Жена, Евгения Ивановна, придвинув к печке стул, вяжет чулок. За долгий осенний вечер о многом переговорили мы с Четвертаковым при участии хозяйки, но чего-то не хватало на сон грядущий.

Так ему и сказал: – На сон грядущий. Про тех же овец, но чтобы начало и конец.

– Понимаю, – он задумчиво провел ладонью по скатерти. И начал.

Секач

В начале сентября приключилось это. Овец только что постригли и пасли в Репном логу. Двое находились при отаре, а мне выпал черед отдыхать после сторожбы. Ладил с утра сарай, справлял во дворе разные неуправы.

Часов в восемь закрапал дождь. Тёплый, тихий, хоть шапку снимай.

Да за шапку-то браться с затылка не пришлось. Гляжу – обложило кругом, засвинцевало небо. Ветер по саду гульнул, колыхнул ветки. Жди дождя холодного, а для необвыкших овец холодный секач – погибель.

Снарядился, бегу к напарнику Корнушину, который живет на другом краю села. Ладно, застал дома.

– Надо, – говорю, – Стефан, уводить овец к зимнику, под крышу. Как полагаешь, додумаются наши?

– Трудно сказать, – поднялся он из-за стола. Сбор тоже недолог. Плащ с гвоздя – и прощай, изба.

До Репного пять километров. Вышли мы в девять часов, а в половине одиннадцатого были там. Вот и загон, будка под толем. Дождь с ветром стегает, как цепом на току.

Овцы вьются в загоне, будто кнутом кто крутит. Одного ягненка затоптали, другой верещит у изгороди. Шум, свист, гул. Открываю будку:

– Что же вы, ребята, горошины считаете? Что сразу не повели?

– Думали, перестанет.

– Когда секач перестанет, живья не станет. Бегите к Стефану, тащите сюда слабых.

Впереди – пахота, лесная полоса, жнивье, соломенный омет. Прикидываю: сначала укрою овец от ветра за посадкой, потом – за ометом. Когда чабаны занесли семь перезябших ярок в будку, я открыл ворота загона.

– Пошли!

Велел товарищам не торопить отару, приноровляться к ней, не полошить. Иду, не оглядываясь. Слышу, как тяжело дышат овцы, как переваливают гребень за гребнем. Знаю, что происходит за спиной. Двенадцать штук потеряли на пахоте, но добрались до лесной полосы.

Подтянулись овцы, текут гужом возле посадки. Малый затишек чуют. Как-то пройдем жнивье? Порет дождь, наседает. На стерне оставили пятнадцать, пока достигли омета.

Сбавил я немного шаг, чтобы овцы постояли в укрытии. Сейчас крайние уткнулись в солому, к ним льнут другие. Сейчас прибежит боковой чабан.

Спросит, как быть? Так и есть. Прибежал:

– Не идут от омета.

– А что делает Стефан?

– Не дает сбиваться. Отделяет главную груду от опоясавших солому.

– Правильно делает Корнушин. Помогай ему.

– Да я ничего не вижу, – оторопел парень. – Вода с башлыка бежит. Откину башлык – по глазам сечет.

– Помогай!

Тронулись дальше. Стегает дождь, прошивает шапки и плащи, спасу нет. Да что о себе! Полосует овец, редит отару. Одно в соображении – основная лава движется за тобой, и только в этом твоя планида. Такая осень сухая стояла. И вот на тебе.

Показались Щучьи Пески. Сквозь сизую завесу проступили водокачка, строения, дворы. Завидя кошары, старые овцы наддали ходу, а молодняк забился во дворе под повозки, под кормушки, под штабель жердей – куда только можно. Лишь в сумерки дождь обрубило, а к ночи ударил мороз.

Утром на подводах поехали подбирать овец. В живых нашли только тех, что в будке. Узнали потом, что натворил секач у соседей. В Большом Сомовце – триста двадцать, в Старом Эртиле – сто двадцать. Мы из шестисот потеряли сорок три.

Снегостав

Овцы сперва у нас были разные. Легкие, черные – «барские», – как мы называли, битюцкие горбоносые, белые и кавказские мериносы – витые рога. «Барынька» быстрая, как стрела, пальтишко на ней под каракуль, а телом щупла. У битюжанки туловатый убор косицами, шерсть прядкая, но жестковатая. Кавказские тоскливые какие-то, не нравилась им, видать, наша сторона, тосковали по своей.

Больше всех приглянулись мне те, у которых воронежский корень с английской свит. Тяжелая, спокойная, незябкая овца. Шерсть на ней – ладонь утопает. Пухлая, плотная с желтой искриной. Обрастает к зиме – глаз не видно.

Тогда было у нас уже две отары. В одной находились черные и битюцкие, в другой – нового развода матки и ярки. Чтобы окончательно выбить из стада местную разносортицу, держал я при старой отаре подходящих барашков, а отборных пухлачей и пухлых стерег Серафим Ильич Озорных.

Мы долго в ту осень пасли овец. Зачищали кукурузу, свеклянища, стерегли по убранному подсолнечнику, закатывались перед водопоем в лога. Пока в севообороте есть пожива, стараешься за неё зацепиться – в копну на ферме не лезешь. Было десятое ноября, а мы ещё не возвращались с поля.

Выйдя ночью из будки, я увидел снег. Кругом белым-бело. Косые хлопья сыплются чаще и чаще, ветер начинает шалить. За эту отару меньше переживал – тут и навес, и загородка плотнее, и собаки шустрее, не дадут залечь овцам. Беспокоили меня те, с которыми находился Серафим. Оставив отару на помощника, пошёл туда.

Вторая стоянка располагалась в полутора километрах, возле Ланина колодца. Жердяной загон упирается одним углом в склад полевого тока. Мы отгоняли оттуда овец. Зайдут ли теперь они в непривычный пустой склад? Метель продолжалась. Ставила сугробы. Идешь все время впроступь. На место прибыл заполночь. И что же?

Загон вровень с верхними жердями сровняло снегом, торчат только колья. Воротца не отворены. Меня охватила тревога. Неужели овцы под снегом? Но разломанная в одном месте изгородь объяснила положение. Серафим успел выпустить овец.

А вот и он. Перемерз, зуб на зуб не попадает, шапка в снегу. Спрашиваю:

– Завел овец в склад?

– В том-то и дело, что нет, – отвечает. – Не идут – и шабаш.

– Напарник где?

– Отпросился с вечера домой. Обещал скоро вернуться, да что-то задержался.

– Пойдем, посмотрим.

Овцы сбились в затишке возле склада и не хотели идти в темное гулкое помещение. Некоторые матки лежали, ярки пугливо жались друг к дружке. Два огромных сугроба от торцов здания присасывались к отаре. Улочка вдоль стены, где овцы ещё могли пройти в помещение, сужалась.

– Какое твое мнение? – потупился Озорных, видя, как овцы укладываются вдоль стены.

– Поднимать надо.

Я зашел на склад и наскреб на полу зерноотходов. Скормил из рук крайним овцам. Потом ещё взял для приманки и повел их за собой. Так делал до пяти раз, пока стронул отару. Услышав за спиной топот и почуяв хлебный запах, овцы мало-помалу потекли, наконец, в помещение.

Серафима отпустил домой. Перемерз и передрог он изрядно. Снегопад прекратился только к часу дня. К этому времени вернулись оба чабана. Когда снег осел и установилась дорога, мы перевели овец на ферму.

А что было с черными? Понадеялся в ту ночь на собак – семерых утащили волки. Жаль, конечно, да этих было бы жальчей.

Ледяная птица

День был жаркий. Август на половине. В полях шла жатва, а мы с Василием Каланчиным стерегли овец возле Ланина сада. Раньше тут был хутор, от которого остались садок и пруд. Не люблю я, признаться, заброшенных мест. Тоску наводят они на меня. Жил человек, гнездо вил, детей водил, яблоню ждал, уточек держал, хозяйством занимался – опустело, высохло гнездо, только ветер ворошит перышки.

Зато овцам тут раздолье. Вода и трава – все вместе. Бывало, и Ванюша, мой меньшой, прибежит сюда, в пруду искупается, на вербах покачается и овец напасет. Тогда не было его со мной. Будто знал, не взял.

Солнце ярко сияло. На небе ни облачка. В саду птицы щебечут. Только вроде душноватее стало. Сильно запахло землей и полынью. Самую жару мы передержали овец под деревьями и возле пруда. Намеревались часа в четыре перекочевать на ту сторону.

Вдали с ячменного поля уходили комбайны и последние автомашины. Мы с Василием повели отару через плотину на жнивье.

Внезапно с северо-востока потянуло холодом. Я поднял голову и увидел тучу с коричневым пятном посередине. Она неслась, как большая серая птица.

Несколько крупных капель шлепнулось о твердый выгон. Не успел я опомниться, как посыпался град. Первые градины ослепительно сверкнули на солнце, и сразу потемнело. Половина отары была на плотине. Я отсек остальных овец и крикнул Василю:

– Вертай сюда!

– Ох! – только услышал от него.

Вижу, как он схватился за голову и сам ощутил сильные удары в плечо, в колено, в носок сапога.

Овцы, шарахаясь и повертывая, кинулись к закрытому загону. Бросился наперед, хотел скинуть цепочку с ворот, но передумал – передавятся в тесноте. Нет, надо держать их в вольном гурту, но только при себе.

Самое последнее дело в таком случае – дать овце бежать. Закинув голову, она летит на край света. Летит, пока не запалится или не сорвется в промоину, в яругу. Надо завить отару вокруг себя, как кушак, и не отпускать.

Закидываю палку свою – герлыгу, как косу, кручу овец вокруг себя. На спинах, на головах у них белые голыши. Град гонит нас вдоль пруда, ветер срывает с ног. Пруд кипит, трещат вербы, сучья со свистом летят в воду. Ледяные шарики и косяки саднят руки. Никогда в жизни не видел я овец такими, а Василий и подавно. Смотрят на тебя неотступно, неотвязно, неотрывно, пылают зелеными дикими глазами, будто огнем изнутри. Сколько раз видишь в темной кошаре эти горящие яхонты. Эти не такие. В этих вздрагивает, полыхает желтый, свечной огонь.

Метров на четыреста прогнала нас ледяная напасть, но ни одна овца не вырвалась из котла, только у девяти выбило градом глаза.

За четыре года до пенсионного возраста Михаилу Тихоновичу Четвертакову было присвоено на общем собрании звание Заслуженного колхозника. В ноябре ему исполнится пятьдесят девять. Младший сын его, Иван, учится в Воронеже на зоотехника, а он начинает с овцами двадцать первую зимовку.