О чём писала «Коммуна»
Бессонная ночь
Этюд
Олег Федорович ШЕВЧЕНКО (1939-2007) родом из Тамбова. Работал на воронежских заводах грузчиком, стропальщиком. Окончил Литературный институт им. М.Горького, семинар поэта Ильи Сельвинского. В «Коммуну» пришёл в 1964 году: корреспондент, заведующий отделами сельского хозяйства, культуры и образования, заместитель главного редактора. Очеркист. Член Союза писателей России. Автор поэтических книг, изданных в Москве и Воронеже – «Молния», «Лермонтовский возраст», «Станция Журавлиха», «Винительный падеж» и других.
Ночь морозная, глухая, провинциальная. Воронежская ночь. Ни звука – лишь изредка залетит в открытую форточку собачий перебрех да внезапно звякнет запоздалый колокольчик, видно, лихой сынок купецкий возвращается с разудалой гулянки под суровый кров скопидома-родителя.
Кольцов тяжело вдыхает колкий воздух, долго стоит у окна, спиной к оплывающей свече, долго трет платком воспаленные глаза.
Умер – страшно подумать, страшнее вымолвить – умер… Не умер, нет – убит. Убит вероломно, хладнокровно, с подленьким расчетцем.
Пушкин – убит.
И неужто ничего не случилось на свете – не разверзлись безоблачные небеса, не хлынул наземь разгневанный огненный проливень, не исказились страхом и болью людские лики?
Неужто же буквально сбылось Пушкиным же сказанное:
Пусть у гробового входа
Младая будет жизнь
играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
Неужто же ничего не случилось?
Поутру был нудный разговор с папенькой Василием Петровичем – все о том же, о постылом: свиньи, барда, барыш, убыток, днём – Мясная гора, Щепной рынок, чей-то шепот за спиной: «Сочинитель идёт, добром, как и тот, питерский, не кончит…».
Воронежская ночь.
Кольцов медленно закрывает форточку, медленно подходит к столу. Вечером милая сестрица Анисья Васильевна с тонкой улыбкой подаёт конверт: «Вам послание, братец. Поди, опять из столиц пишут».
Кольцов заламывает сургуч, взрезывает кромку плотного конверта. Письмо и впрямь из Питера, от Краевского Андрея Александровича, «Отечественных записок» издателя. В письме ничего ещё нет о Пушкине – писано было ранее и в Воронеж пришло с опозданием изрядным. Пишет Краевский о мелких новостях петербургских, интересуется знать, какие у господина Плюшара заказать книги, чтобы тот выслал их Кольцову. Милейший человек Андрей Александрович, хоть и слывет в среде сочинителей петербургских достаточным мироедом. Ответить же надо, не в обычае Кольцова оставлять безответными столичные письма, ответить непременно, ответить сейчас же.
Кольцов садится за стол, поправляет свечу, придвигает её ближе к аккуратной стопке чистой, ещё в Москве купленной бумаги. Да-да, конечно же, надо испросить Андрея Александровича: пусть хоть потрудится сказать господину Плюшару, что непременно «Отелло, венецианского мавра», «Недоросля», «Серапионовых братьев» выслать надобно, а он, Кольцов, с деньгами не промедлит.
Но нет, нет! Не об этом речь спервоначалу, не в силу начать прямо с этого разговор с первым, счастливо подвернувшимся в столь скорбный и значительный час почтенным собеседником.
О Пушкине, только о нем, выплакать тоску и скорбь свою – как-никак знавал его Краевский близко, может, и последние минуты убиенного поэта застал… Строчки изжёлта-коричневые, буквы, не каллиграфом сотворенные, падают на бумагу нервные, сбивчивые, будто талый воск со свечи, будто стылые слезу из глаз:
«Александр Сергеевич помер; у нас его более нету!.. Едва взошло русское солнце, едва осветило широкую русскую землю с небес вдохновенным блеском, огня животворной силой, едва огласилась могучая Русь стройной гармонией райских звуков; едва раздалися волшебные песни родимого барда, соловья-пророка…».
Трудно дышать – тесно в груди. Кольцов вновь подходит к заиндевелому окну, вновь открывает крохотную, как дверца птичьей клетки, форточку – морозная пыльца мотыльковым роем устремляется к языку пламени; длинная тень Кольцова дрожит, искривляясь на противоположной стене.
Наверное, такой же мороз стоял в тот день, когда санки уносили Пушкина к Черной Речке, к черной гибели. Ну почему, почему он, Кольцов, не оказался в тот миг на пути? Уж он бы осадил коней, направил бы сильной прасоловской рукой на путь сторонний, прочь от недруга, прочь от пули, прочь от гибели. Но неужели, неужели не было, не оказалось там, в Питере, в тот злосчастный миг союзника верного, советчика разумного, избавителя надежного? Ведь жили, жили обочь Пушкина и Василий Андреевич Жуковский, и Пётр Александрович Плетнев, и Вяземскийкнязь. Как допустили они до этого? Как не промыслили отвести от солнца светлого тучу черную?
Кольцов прижимает захолонувшие ладони к горящим щекам. В ушах звенит давний – нет! – совсем недавний, незабытый – голос: «Здравствуй, любезный друг! Я давно желал тебя видеть!»
Вспомнить только: было ли это, был ли ласковый голос Пушкина, обращенный к нему, воронежскому прасолу, облаченному по случаю визита в неудобный, у питерского портного сшитый двубортный сюртук с коротким жилетом и трущим шею платком? А ведь было, было. И куда подевалась первая робость, когда Александр Сергеевич не как барин, не как пиит всероссийски прославленный, а как товарищ добрый, как приятель любезный толковал с ним, с Кольцовым, о ковыльных донских степях, седых, будто золой присыпанных, чумацких шляхах, о песнях простонародных, чудо как хороших – грехом будет не записать их бережной рукою, не издать на потребу и наслаждение всему читающему Отечеству. А с какой добротой, с каким пониманием вглядывался он в стихи самого Кольцова! Вот это, «Урожай», даже вслух, с явным удовольствием продекламировал:
Красным полымем
Заря вспыхнула;
По лицу земли
Туман стелется;
Разгорелся день
Огнем солнечным,
Подобрел туман
Выше темя гор…
– Каково, а? Какая прелесть! – счастливо восклицал Александр Сергеевич, счастливо, будто сам только что сочинил эти казавшиеся Кольцову обычнейшими строки. – Нет, это уж первым делом в «Современнике» тиснем.
И тиснул, и напечатал, голубчик милый. Без долгих проволочек – во втором номере прошлогоднем. Забыть ли безмерную радость таким подарком – чьим подарком? – самого Пушкина!
И вот нет его, человека светлого. Как страшно, как горестно, как пустынно!
Кольцов вновь подходит к столу, и, не садясь, стоя, склоняется над письмом:
«Прострелено сердце. Лицо помрачилось, безобразной глыбой упало на землю! Кровь, хлынув потоком, дымилася долго, наполняя воздух святым вдохновеньем недожитой жизни! Толпой согласной соберитесь, други, любимцы искусства, жрецы вдохновенья, посланники Бога, пророки земные! Глотайте тот воздух, где русского барда, с последнею жизнью текла кровь на землю, текла и дымилась! Глотайте тот воздух, глотайте душою, та кровь драгоценна».
Слыхивал Кольцов от людей досужих, что Александр Сергеевич – задира и дуэлянт ужасный, своими глазами видел у него в кабинете тяжеленную трость, которую носил Пушкин, дабы придать крепость руке, дабы не дрогнул в ней роковой «лепаж». Но никогда, ни за что не поверит он, что эта смерть – следствие обычной меж повздорившими дворянами дуэли. Убийство это, злодейство это, простить чего ни сегодня, ни во веки вечные невозможно.
Кольцов вспомнил, как однажды летом, спешив коня на опушке низкорослого березового колка, он наткнулся на труп молодого чумака-украинца.
Безвестный злодей воткнул нож в спину своей жертвы, негаданно, воровски – парубок лежал ничком, уткнувшись головой в вялую июльскую траву. Когда Кольцов с товарищами вырыл могилу, чтобы предать земле, как положено, прах незнакомца, то увидел: парень, как живой, смотрит на него синими, что небушко, глазами, полными детской обиды и недоумения…
Не так ли, подумалось Кольцову, смотрел на своих товарищей Пушкин? Что сказал он в последний миг или унес с собою неразгаданную тайну?
Дрожит неверный свет, дрожит под свечою неверное перо:
«Слепая судьба! Разве у нас мало мерзавцев? Разве кроме Пушкина тебе нельзя было кому-нибудь другому смертный гостинец передать? Мерзавцев есть много – за что же ты их любишь, к чему бережешь?»
Ночь за окном, воронежская ночь. Кольцов в последний раз подставит лицо холодному, но все же освежающему ветру, потом закроет фортку, запечатает конверт, задует свечу. Но долго-долго не спать ему, лишь под утро забыться непрочным, смутным, как бред больного, сном. И ни сегодня, ни завтра не отпустит его боль безмерная, неизбывная, покуда не выльется в тяжелое, как громовые раскаты, свинцово-гулкое, как крупный град:
Не осилили
Тебя сильные,
Так дорезала
Осень черная.
Знать, во время сна,
К безоружному
Силы вражии
Понахлынули.
С богатырских плеч
Сняли голову –
Не большой горой,
А соломинкой…
Стихотворение это будет названо «Лес» и носить подзаголовок: «Посвящено памяти А.С.Пушкина». Прозвучит оно с не меньшей силой, чем лермонтовское «Смерть поэта», а Виссарион Григорьевич Белинский, сердечный друг и духовный наставник воронежского стихотворца, отнесет сей поэтический реквием «не только к лучшим пьесам Кольцова, но и к числу замечательнейших произведений русской поэзии».
Стихотворение «Лес» – плач народного поэта о Пушкине, проклятие его убийцам и одновременно – дань безмерного восхищения русским гением, благодарение за то, что был он явлен миру.
Солнце Пушкина вспарывало ночь. Кольцов видел это.
Олег ШЕВЧЕНКО.
«Коммуна», 10 февраля 1987 года.
