Детство смотрится в оконце

14.04.2011 09:22

(Продолжение). Старшим у деда Кондрашина (Исаева) был Сашка. В кого он такой незлобивый и смирный пошёл – он и ладу не мог дать. До учебы охочий. В школе, которую построил земляк Суворин, Александр Исаев был на первом счету.

К 85-летию нашего земляка, Народного поэта России Егора Исаева

(ПРОДОЛЖЕНИЕ. Начало – в №№53-54)

Дела семейные

Отцов отец, Андрей Петрович Исаев, он же дед Андрей, нрава был крутого. Сам из бедняцкой семьи, и лиха попервой хватил через край. Статью вышел, так если не знать, что он крестьянского рода, и приодеть соответственно, то облик княжеский: профиль четкий, борода окладистая. Женился он на Авдотьюшке, рода она Зенковых, люди додельные и не бедные.

Правда, имелся у неё один изъян – была она косорукая.

Злые языки поначалу судачили, что, мол, Андрюха Кондрашин (так по-уличному звали их семью) погнался за богатой. Хотя какое богатство, всё ведь собственными руками нажито. Зенковы мастеровыми людьми слыли: что плотницкое, что печное дело было им с руки, что колёса гнуть. Всем ремёслам пришедшего в их семью Андрея Исаева обучили. Всё у них как-то было по делу поставлено.

Жили на улице Красной, выходившей к Битюгу и лесу. С одной стороны – гора или взгорок, а с другой – лес. Коршево оно ведь и расположено на взгорке, на горе по-здешнему. Речка Битюг (название ненашенское, осталось от тех кочевников, которые в стародавние времена здесь бродили) прорезает село как бы на две половины и, вырвавшись из лесной чащи, неспешно течет под здешней кручей, пока вновь не извернется в новое колечко.

На сельской улице в Коршеве в наши дни. Фото Михаила Вязового

Улица не бедная, избы рубленые, семерики называются – семь аршин в длину и столько же в ширину. А по дворам натыканы новые срубы. Кругом Коршева леса, чего стоит один только Хреновской бор. Вот лесоторговцы и сговаривались с коршевскими мужиками – а тут каждый плотницким делом владел - чтоб те срубы на продажу ладили.

Хоть Авдотьюшка была с рождения и покалеченной, но от других девок не отставала в работе. Также спозаранок садилась прясть коноплю. Мать давала ей на целый день норму – кучки конопли, которые называли «намыки», намотанные конопляные волокна на комочки-головки.

Авдотья про замужество и не думала: кто возьмёт её сухорукую? Но потихоньку собралось и у неё приданое. И не только своя одежонка, а и жениховская – дюжина рубах, одна краше другой.

Мать одобряла Авдотьюшку, часто повторяла: «Нет слободы неженатой!» Скажет, постоит рядом, а выйдет в сени и в сердцах вздохнет.

Но прошло время, и у Авдотьюшки нашёлся жених – по-уличному Андрей Кондрашин, а по документам Исаев.

То, что дед Егора Исаева шел под венец по любви – это факт: когда на пятом году его семейной жизни умерла Авдотья, оставив мужу двоих сыновей – Александра и Алексея и дочь Марию, он больше не женился. Оказалось, что однолюб.

Сам детей поднимал, на нём же и всё хозяйство держалось. И пахал, и корову доил.

Старшим у деда Кондрашина (Исаева) был Сашка. В кого он такой незлобивый и смирный пошёл – он и ладу не мог дать. До учебы охочий был. В школе, которую построил земляк Суворин, ставший известным журналистом и издателем, Александр Исаев был на первом счету. Особенно грамотностью и каллиграфическим почерком отличался. А если кому из мужиков нужно было прошение уездному начальству составить, то направлялись к Сашке Исаеву.

В Гражданскую войну он ушёл в Красную Армию. Воевал где-то в Туркестанском округе, басмачей гонял по пустыне. Когда возвращался с фронта домой – ехал из Верного (Алма-Аты) через Москву, то в столице молодого и башковитого парня уговаривали пойти на курсы красных командиров.

Он подумал-подумал и ответил: «Не могу. По дому соскучился. Там уже и папашка заждался. Я-то у него главный помощник».

И двинулся Александр Исаев, а по-уличному Кондрашин, в своё Коршево.

…В избе – чисто, прибрано; брат Алёшка сидел у окна и наяривал на балалайке: хоть и полуглухой был – зимой уши застудил, а потом из болезни так и не выкарабкался, – а балалаечником оказался знатным. Сестра Мария тут же, подперев рукой щёку, расположилась у стола. Ходики мерно тикали, кошка, навострив уши, подалась вперёд.

Такую вот картину увидел Александр Исаев, как только вошёл в свою избу.

Лёшка перестал бренчать, а Маруська привстала с табуретки, да как заверещит:

- Папанька, папанька, Сашка с фронту вернулся! – и кинулась обнимать брата.

Тот как вкопанный стоял в длиннополой шинели с вещмешком на плече.

Отец неспешно свесил ноги с русской печки, крякнул что-то себе под нос и спрыгнул на пол. За три года, что они не виделись с сыном, он заметно постарел, хотя изо всех сил старался держаться молодцом.

Подошёл к сыну, пристально посмотрел, а только потом крепко-крепко обнял.

- Маруська, - приказным тоном окликнул он дочь, - собирай на стол, да из моей заначки, поллитровку поставь, чай, сын старшой с фронту вернулся.

Всё в избе было, как и прежде. А на главном месте – печка. На ней конопля сушилась. И запах такой привычный, который в памяти за военное время стал забываться: конопля, когда сушилась, почему-то Сашке казалось, что пахнет горячими блинами, как на Масленицу.

На привычном месте лежали рубель и скалка, чтоб стираное белье катать.

Встал старший сын Андрея Петровича Исаева, подошёл к печке, провёл руками по шершавой её поверхности, заглянул в запечье.

- Тараканы куда подевались? – удивлённо спросил он. – Всё чисто…

- Это Маруська вчерась, словно тебя дожидалась, чугун с кипятком подставила к печи, да всю эту нечисть разом и смахнула, - сказал отец.

Засиделись тогда за полночь, каганец пришлось зажигать. Отец, как всегда, был немногословен, слушал рассказ старшего сына про невиданных ему «азиятов», иногда вставляя возмущённо-удивлённые реплики: «Надо ж, козумать их, нехристев…» А в конце заключил:

- Ты, Сашка, жану себе приглядай. Не до гулянок теперь.

И стал Александр заглядывать на тырло – так называли в Коршево место, где собирались на посиделки парни и девки. Не знаю, для смеха ли или ещё для чего, но этим же самым словом – «тырло» - прозвали в селе то место, куда на Битюге на водопой гоняли коров.

Александр Андреевич Исаев, отец поэта.

Но так или иначе, Сашка Исаев, которому к тому времени шел двадцать второй год, зачастил на это самое тырло. Но что-то никто там ему особо не приглянулся.

Стал, однако, он вечерами, да и днём, когда надо не надо, мимо подворья Кочетихи прохаживаться: вроде бы в ту сторону и незачем ему идти, крюк получается, а он всё равно норовил пройтись мимо избы Кочетковых по-уличному, а по-настоящему Новиковых. Приглянулась ему Фёкла, правда, была она на два года его старше и уже вдовой. Мужа рано похоронила: тот хворый вернулся с Гражданской войны.

Долго отцу не говорил, что хочет жениться на Фёкле, знал, что тот взбеленится, станет упрекать: «Что тебе, девок молодых мало?», но в конце концов сказал. Отец на удивление спокойно к этому отнёсся, только и ответил: «Решил так решил, уже не маленький».

Фёкла была додельная. В избе порядок держала, щи наварит – духовитые, хлеб спечёт – не наешься; появились у Исаевых на столе творог, квашёнка, масло коровье. Вроде бы всё это было свёкру по душе – домовитая, не лентяйка у него невестка, а всё равно что-то было ему всё не так: и щи вроде бы как солоноваты, и тыква, что давеча накатала в подпечье, через одну преть начала – не уберегла её невестка, и стол не добела ножом выскоблила…

Ревность какая-то к невестке у него была. Но сдерживался, старался особо не показывать своё неудовольствие.

Всё бы ничего, но и Фёкла оказалась с характером: хозяйкой она хотела быть полноценной.

Как-то вызвали Александра в Бобров, значит. И без лишних разговоров предлагают ему, как человеку грамотному, ехать учительствовать в посёлок Аносов. Исаев поначалу заартачился: «У меня уже семья, да и хозяйство не бросишь». Начальник, не долго думая, выхватывает пистолет из кобуры и положил на стол: «Вот, видишь? Ну как, едешь учителем?»

Вернулся в Коршево под вечер. Сыновья, Мишка с Егоркой, - на печке, отец сидел у окна и стебал щи, а жёнка Фёкла корову доила на дворе.

- Смотри, как сверчки за печкой рассверчали, - сказал отец. – Это к ветру. Не раз проверено…

- К отъезду это, папаня, - прямо с порога ошарашил Александр, - к нашему переезду.

- К какому такому отъезду? – поднялся со своего места отец, заслонив фигурой окно. – Куды-то вы собралися?

Вот тут-то и пошёл полный разлад. Во всём его облике, в том, как он хмуро произнёс слова, таилась угроза.

- Учителем меня в Аносово посылают, не хватает сейчас учителей.

- Учителем? Да ты в своём уме?! А кто пахать будет?

И тут он, весь взъерепененный, бросился на старшего сына с кулаками, ухватил его за горло и начал душить: «Это что ж получается, от земли – подальше, не нужна ему землица, в учёные подался!»

Александр как мог уворачивался, но ответить отцу силой не мог: таково было воспитание – родитель всегда прав, даже когда и не прав.

Дети от страха завопили во всё горло.

В комнату влетела Фёкла, подойник со звоном – в сторону, схватила первое, что попалось в руки – чапли, которые лежали на припечке («чапляй бяруть скаваротку» - объяснял дед малолетнему Егорке) и со всего размаху ударила ею по рукам свёкра.

Тот от резкой боли аж взвыл. «Козумать твою так!» - выругался свёкор и уже готов был броситься на невестку, но та, размахивая чаплями, кричала: «Не подходи! Враз пришибу!»

Тот осёкся, раздумывая, как быть:

- Вон из дому! Езжайте, мать вашу…

Всю ночь они не спали. И только под утро утихомирились. Дед немного охолонул и даже дал кое-какие продукты на первое время. Но при этом ни одного слова не проронил.