Общество
Детство смотрится в оконце
15.04.2011 09:21
(Продолжение). «Мать моя, Фёкла Ефимовна, – вспоминает Егор Исаев, - из рода Новиковых. Она рано осталась без матери, была старшая из детей, досматривала братьев-сестёр, потому и звали её в семье Нянька».
К 85-летию нашего земляка, Народного поэта России Егора Исаева
ПРОДОЛЖЕНИЕ. Начало – в №53-54 , № 55
Даль за плетнём
После Коршева Аносово – посёлок-маломерок, дворов на шестьдесят. Стоит на отшибе, до уездного центра далековато. Выделили им пустовавший шестерик, избу в шесть аршин длиной и шириной. Неказистый, но жить можно. Мать день-деньской в хозяйстве, а ещё, улучив момент, садилась за машинку «Зингер», всё своё семейство обшивала и все шестьдесят аносовских дворов.
Отец, понятное дело, с утра до вечера в школе.
Егор Исаев с матерью Фёклой Ефимовной, 1942 год.
«Мать моя, Фёкла Ефимовна, – вспоминает Егор Исаев, - из рода Новиковых. Она рано осталась без матери, была старшая из детей, досматривала братьев-сестёр, потому и звали её в семье Нянька. Отца материна, моего деда, звали Ефим Егорович, он портняжничал. Лицом я вышел в мать, а характером – в отца. Мать ладная, росточка среднего, но кряжистая, никакой крестьянской работы не чуралась. Особой ласки мы с братом Михаилом от неё не знали. Не то, чтобы она очень суровая была, - хотя и это присутствовало, - но антимонии не разводила. Человек, которого жизнь приучила к труду, порядку, того же требовал от других.
Отец же мой был учителем. Один на всю хуторскую четырёхлетку.
Учил он, помню, в две смены: первый и второй классы – с утра до обеда, третий и четвёртый – с обеда до вечера. Учил родной речи, арифметике и, конечно, географии, истории. А это значит пространству и времени учил. Учил природе. А это значит – Родине. Родине – России… Бывало, подойдёт к карте, поведёт по ней самодельной указкой, и аж дух захватывает от своего же собственного воображения – простор-то какой! В глазах и в сердце.
Волга…
Урал…
Кавказ…
Дальний Восток…
Камчатка…
Каждое слово как на гору выносит, далью великой окатывает: Ро-ди-на!
Были у нас, у хуторских ребятишек, кроме школьной карты ещё и другие, более сподручные символы времени и пространства – символы-знаки, символы-звуки, символы-запахи. Подойдёшь, бывало, к седому кургану, а от него на тебя, как от дедовской бороды вечером, сказкой дремучей повеет. А найдёшь латунную гильзу – в ржавчине зелено заплесневелую, - сразу же на юру Гражданская война почудится… А ненароком окажешься рядом с кузней, - от неё не то раскалённым утюгом, не то какой-то неведомой тебе машиной запахнет».
...В самый первый день марта 1926 года дед Андрей, внимательно присматривавший за приметами природы, выглянул в окно и многозначительно заявил: «На Авдотью, как сказано, если курочка на улочке напьётся, то на Егория овечка пасётся». А оно так и есть. Вона посреди двора какая лужа. Так что, Фёкла, - это он уже обратился к невестке, - по теплу рожать будешь».
Так оно и вышло. Второй сын у Александра и Фёклы Исаевых появился на свет 2 мая 1926 года, в тёплый день, когда уже на деревьях, чуть ли не за ночь, прорезались первые листочки.
Назвали его Егором – раз на Егория родился. Руководствовались родители или нет святцами – сейчас уже не узнаешь; но то, что старые люди им подсказали это – скорее всего, так оно и было. А так как к тому времени церковных записей уже не делали – советская пора на дворе стояла, то в сельской справке записали не Георгий, а Егор. Могли и Юрием означить, так как три эти имени в сознании русского человека слились в одно и в переводе с древнегреческого означают – «земледелец».
Сам же поэт считает, что его имя – Егор, как народная обработка имени Георгий.
Хотя Коршево своим «обличием» сильно отличалось от обычных сёл - здесь вам и постоялые дворы, и лавки, и чайные – но «городской», в два этажа, дом, низ у которого сложен из кирпича, а верх – деревянный был только один. Построил его когда-то здешний зажиточный торговец по фамилии Зарубин. На первом этаже располагались магазин и чайная, на втором – жили сами хозяева. Когда в Коршеве стали появляться первые артели по совместной обработке земли, то сельские богатеи, почуяв неладное, начали потихоньку «сматывать удочки». Продал свои хоромы и Зарубин. На втором этаже его двухэтажного дома и расположился сельсовет.
То, что произошло 26 марта 1930 года в бывшем доме Зарубина, Егор Исаев помнить никак не мог – ему ещё не исполнилось на тот момент и четырёх лет. Но какие-то смутные образы, словно тени на слабо освещённой стене, маячат в памяти до сих пор.
Многое, конечно, представляется по воспоминаниям и рассказам родных и близких. А произошло вот что.
Дом Зарубина стоял в центре села на солнечной стороне. И мартовский снег вокруг него успел потаять, а на противоположной, в каких-то метрах тридцати, изрядно присевшие, ноздревато-серого цвета ещё лежали сугробы.
С утра в сельсовете собрались местные партийцы, комсомольцы, приезжее из района, области и даже начальство из Москвы. Был среди них и один столичный корреспондент.
Разговор шёл о предстоящем коллективном севе: о семенах, о готовности сельхозинвентаря, о том, что тягловой силе – лошадкам – надо бы давать сейчас побольше овса…
- И организаторскую работу нельзя упускать из виду, - говорил председатель сельсовета Егор Тимашов, резко размахивая правой рукой. – Вот вы, - обратился он к секретарю комсомольской ячейки Осипову и комсомольцам Пастухову и Склярову, - должны попервой собрать и серьёзно поговорить с молодёжью. На них колхоз надеется в первую очередь, за ними – новая жизнь…
Вдруг как-то невпопад зазвонил церковный колокол. Сельсоветчики – к окнам, а на улице уже собралась толпа: кто с косой, кто с топором и кольями в руках. Верховодил Семён Исаев, недавно отсидевший срок за убийство трёх советских кооператоров.
Семён взобрался на длинное бревно коновязи, которая располагалась почти под окнами сельсовета – дома Зарубина, – и во всё горло что-то горланил.
Тут толпа всколыхнулась и, сорвав коновязь, вышибла бревном дверь в сельсовете.
- Не стрелять! – приказал кто-то из партийцев. – Кто сейчас выстрелит, тот расстреляет наш колхоз и доверие народа.
Сельсоветчики, коммунисты, комсомольцы сдали оружие.
И тут началась расправа.
«…По сигналу Семёна Исаева дверь распахнулась – и в зал ворвались мужики, вооружённые ломами, кольями, топорами. За ними хлынули безоружные, заполнив всё помещение. Что послужило толчком для первого удара, теперь трудно сказать. Началось страшное избиение», - вспоминал один из свидетелей этих ужасных событий.
Тогда было убито четырнадцать человек.
В Коршево из Острогожска прибыла оперативная группа во главе со старшим уполномоченным Острогожского окружного отдела ОГПУ Яковом Лутковым. Это впоследствии его сын, Геннадий, корреспондент областного радио и замечательный поэт, подружится с поэтом Егором Исаевым, напишет о тех памятных событиях в Коршеве в книге «Поговорим, отец», а Исаеву посвятит не одно своё стихотворение. В сборнике «Светёлка», выпущенном в «Советском писателе» в 1981 году, есть одно из таковых. Наверное, более точно и образно о детстве и малой родине Егора Исаева никто больше и не сказал. Поэтому приведу его полностью:
Из брёвен неоштукатуренных
ворота,
Двор курами отчаянно изрыт.
На тёплый блин коровьего помёта
Ромашка изумлённая глядит .
Что ж, двор как двор. Таких немало
В Коршеве –
Под огненным, как печка, летним
днём.
И в небе патрулируют два коршуна,
И даль-то, даль какая за плетнём!
И всё, что видится в ней, всё, что
деется, Т
о со значением, то налегке
Похоже удивительно на детство.
Оно – твоё, хоть где-то вдалеке.
Там шмель бубнит, фырчит устало
трактор,
В сопровожденье выхлопных дымков.
И небо яркое впустила травка
Между своих прозрачных
стебельков.
И облака плывут над головою,
У горизонта – на земле лежат.
И всё вокруг воистину такое,
Чего никто не смеет нас лишать.
И капли пота жаркого, солёного,
И ветра след серебряный в овсе,
И жёлтой искоркой горит соломинка
На вымазанном дёгтем колесе.
Но вернёмся к мартовским событиям в Коршеве 1930 года. Тогда, прочесав все окрестные лесные чащобы за Битюгом, соседние сёла, изловили всех участников убийства.
Задержали и Семёна Исаева. («Ведь голь же перекатная, - удивлялся всё тот же уполномоченный отдела ОГПУ Яков Лутков. – А почему поддался на кулацкую удочку – ладу не могу дать»). Схватили его в окрестностях Песковатки: он прятался под крутым берегом, пытался переправиться через реку на другую сторону.
Но не успел.
Уже 29 марта 1930 года в Москву пошла депеша на имя Генриха Ягоды, к тому времени ещё не полноправного хозяина ОГПУ, а только заместителя председателя этой организации. В ней, в частности, доносилось, что «в селе Коршево спокойно, производится операция. По точным данным, обнаружено убитыми 15 человек (на самом деле – 14.
– В.С .). К 20 часам операция по Сухо-Берёзовке закончена, никаких эксцессов не было, то же в селе Коршево. Большинство непосредственных виновников убийства коммунаров арестовано. Имеются признания виновных».
(Продолжение следует).
Виктор Силин
Источник: «Коммуна», № 56 (25684), 15.04.11г.
