Общество
И тихо в небе эта цепь плывет, размеренно качаясь…
15.02.2007 00:00
«Ты ветра и солнца брат…», «Зеленое море - тайга...» Ох как далеки поэты и композиторы, взявшиеся за эту тему, от реальности! Да, издали все горы покаты, но вблизи – круты! Под крылом самолета – тайга хороша! А изнутри?
Сплошная, непролазная, на тысячи километров вокруг она быстро становится ненавистной, и трудно удержаться, обуздать желание поджечь ее, чтоб выгорела дотла. Смотреть некуда: куда ни бросишь взор – прямо перед собой видишь однообразную непроницаемую стену леса. Глазам тяжело. Воронежцу-степняку, привыкшему взглядом свободно охватывать многокилометровую глубину черноземных далей, в тайге тесно, тягостно. Сырое лето, сутками напролет пронизывающие...
И вот опять уж по зарям…
Дни проходят за днями, на коротких привалах,
Собирая палатки, мы уходим в маршрут,
А когда, дорогая, ляжет снег на вершинах,
Мы вернемся обратно, в свой родной институт.
Вот ведь совсем недавно я распевал эту студенческую песню далеко от дома, в отрогах Станового хребта. В его гранитных массивах наша геологическая партия искала металл, именуемый царем благородных металлов, – золото. Очень подходящее «прозвище» не только за его физические свойства, но и за то, что оно, подобно всем царям, на протяжении истории человечества было источником зла, распрей, преступлений.
В тот год вершины Станового хребта рано покрылись снегом – в середине сентября. Быстро и незаметно, как в одночасье, утекло, провалилось куда-то более сорока лет, и уже наши головы, подобно горным вершинам, побелели. Наступил возраст воспоминаний, обобщений, выводов и разочарований. Это в песнях красиво и заманчиво звучит романтика героической работы: «Ты ветра и солнца брат…», «Зеленое море - тайга..» и тому подобное.
Ох как далеки поэты и композиторы, взявшиеся за эту тему, от реальности! Да, издали все горы покаты, но вблизи – круты! Под крылом самолета – тайга хороша! А изнутри?
Сплошная, непролазная, на тысячи километров вокруг она быстро становится ненавистной, и трудно удержаться, обуздать желание поджечь ее, чтоб выгорела дотла. Смотреть некуда: куда ни бросишь взор – прямо перед собой видишь однообразную непроницаемую стену леса. Глазам тяжело. Мне, воронежцы-степняку, привыкшему взглядом свободно охватывать многокилометровую глубину наших далей, в тайге – как птице в клетке – тесно, тягостно. Сырое лето, сутками напролет пронизывающие насквозь мелкие, моросящие, как сквозь сито, занудные дожди, ежедневные в 20-30-километров маршруты, рюкзаки, наполненные под завязку образцами тяжелой породы для исследований; под ногами не земля, а гибкий ковер из трав, мха, кустарников, особенно проклятого стланика, заставляющего «вспомнить всех святых»; древесные завалы и пожарища, которые обойти невозможно; легионы комаров, клещей, жаждущих выпить всю твою кровь и много, много еще других природных прелестей, перечислять которые нет ни сил, ни желания. День без дождя при пасмурном небе – уже праздник. А по возвращении из маршрута – до полуночи работа с отобранными пробами.
Наутро – в непросохшую одежду и снова в путь. Не выдерживают такой жизни даже наши постоянные помощники – лошади. Бегут при первой же возможности. Что уж говорить о людях! Чтобы удержать кадры, экспедиционное руководство всякого вновь прибывшего сразу же предупреждало: «Три года без отпусков и выходных – потом свободы на девять месяцев!» Гуляй! или лечись – кому что придется.
Хлебнешь такого счастья – и дня хватит, чтобы весь туман романтики рассеялся до конца жизни.
Но тогда мы были молоды, не задумывались о последствиях, старались, выкладывались, до изнеможения изматывая себя. Стране нужна была валюта, и мы работали на нее. А оказалось… Не знали, не ведали мы, что придет время, и чья-то хищная лапа присвоит, прикарманит то, что самой природой предназначено для всех, всенародно добытые и выстраданные сокровища, а наши труды и лишения останутся напрасными. И нарастает озлобление, в глубине души и сознания зреет гнев. Рано или поздно, но он прорвется подобно раскаленной магме, пробивающей земную твердь, и сметет все, что плавает наверху.
Становой хребет. Всего-то семь-восемь тысяч километров от дома… Казалось бы – родина! Страна-то ведь одна… Но не покидало ощущение, что нахожусь на чужбине. Не случайно, видимо, слова «родина» и «родился» - однокоренные. Где родился – там и Родина, и больше нигде! И, пожалуй, вот это сосущее душу ощущение тяготило больше, чем природные и бытовые невзгоды. И не только меня. Все мечтали, подобно призывнику, отслужить положенный срок – и домой. Но не всем это удавалось. Первые три года тяжелы, затем одни привыкали к суровым условиям, другие спивались и навсегда застревали в этой дыре.
Начальник партии, например, родом из Моздока, каждый год публично клялся, что это последний год его пребывания здесь. И так – пятнадцать лет, поэтому никто всерьез его клятву не воспринимал. Рабочие… Ну, это особый народ! В большинстве своем они из заключенных, отсидевших разные сроки – от пяти до пятнадцати лет. Были и сбежавшие из тюрем, прибившиеся к геологической партии. Больше в тайге некуда.
Руководство из-за нехватки рабочей силы договаривалось с органами МВД и принимало их на временную работу. Впрочем, все рабочие в партии были временные, но в то же время постоянные. Оформлялись на сезон, а по окончании его, получив на руки хороший заработок, отбывали на родину. Но – только до первого злачного места. Быстро пропив все деньги, досрочно возвращались на базу и жили в долг, в счет предстоящего полевого сезона. И все-таки, несмотря на «забулдыжность» состава геологической партии, никто хлеб даром не ел. Специалисты – все люди грамотные, знающие свое дело и умеющие выполнить поставленную задачу; рабочие, в большинстве своем, – люди хорошие, добрые, исполнительные, способные осилить и преодолеть любую физическую нагрузку.
Я же спасался от этой серой жизни фотоохотой (попутно с работой, что вносило в нее отвлекающие, разнообразные моменты). Спасибо «братьям нашим меньшим». О некоторых из них хочется рассказать.
Смурное настроение сразу же исчезало, забывалось, стоило хотя бы несколько минут понаблюдать за бурундуком. Эти маленькие доверчивые зверьки, никогда не унывающие, очень подвижные, всегда сопутствовали нам, где бы мы ни были – в маршруте или в лагере. Они с любопытством наблюдали за нами, не отказывались от угощений и всегда готовы были подружиться.
А вот медведи вели себя иначе, на глаза не показывались, хотя нередко сопровождали нас в походах. Они объявлялись на наших стоянках ночью, в местах отбросов. Там всегда находилось для них съестное. Обычно это была китайская тушенка, которую мы выбрасывали банками, чуть отведав. Ежедневное потребление ее, да еще расфасованной в банки по килограмму, до чертиков надоедало. Да и не столько она питала, сколько сама нас «ела»…
Рябчики в тайге – это как воробьи в городе, но более доверчивые. Подпускали к себе на расстояние вытянутой руки, только что погладить не давались.
Желна – большой черный дятел с красной шапочкой на голове. Не так давно он вернулся в наши края и теперь встречается довольно часто в лесах под Воронежем.
Ну и гад же! Идешь по тайге, а он привяжется, невидимо перелетая по деревцам и гнездовьям, жалобным голосом безнадежности, безысходности так стонет и такую порой нагоняет тоску, что хоть удавись. На глаза тоже не показывается. Я не слышал, чтобы эта птица в тайге издавала другие звуки. Однажды так обозлился, что решил выследить ее, расправиться, и не заметил, как сошел с маршрута. Маршрут – это линия, намеченная на карте и закрепленная на местности засечками деревьев. По этой линии делаются шурфы глубиной на всю мощность гранитной коры выветривания до поверхности твердой цельной породы, из которой и отбирается материал для исследований. Только засечки эти туземцы (местные жители) делают небрежно, редко, через сто и более метров. Они их четко видят, глаз наметан, чего не скажешь о нас, новичках. Тайга страшна. Не то что наши леса, более похожие на обжитые парки, где невозможно заблудиться. Там ни просек, ни кварталов, ни закрепительных столбов.
Сошел я с маршрута за желной, а когда опомнился, было поздно – куда идти? Страшно стало, в жар бросило. До сего дня помню, как громко стучала кровь в висках. Ведь кругом никого на десятки километров, кричи – не кричи, все равно что до господа Бога – не дозовешься.
В такой ситуации главное не растеряться, побороть страх. Пригодился мой многолетний походный опыт. Повесил повыше рюкзак на дерево и, не теряя его из виду, стал ходить кругами, все время расширяя их. Целый час осторожно ходил, прежде чем вышел наконец на засечки. Не люблю я с тех пор желну!
В этом маршруте я был один, хотя это и запрещено правилами техники безопасности. А виноваты в этом зайцы! Обычно геолог идет в сопровождении одного-двух рабочих. И вот однажды в некоторые шурфы попали зайцы и не смогли из-за глубины выпрыгнуть из них. Мои рабочие с радостью доставали их, надеясь на свежатину. Но я отобрал зайцев и пустил на волю. Надо было видеть лица этих людей! Такого в их таежной жизни еще не было. После этого случая из пятидесяти рабочих не нашлось и одного желающего ходить со мной.
После истории с Желной я объяснился, и мне дали надежного, сговорчивого помощника – лошадь! Не знаю, чем объяснить, но лошадь не заблудится даже в тайге, всегда выведет к жилью, к людям.
Как-то в конце августа, когда тайга значительно просветлела, с проводником-таежником и тремя лошадьми отравился я на самую дальнюю линию шурфов, километров за тридцать от лагеря. Там был старый, заброшенный золотоискателями барак, который мы и заняли. Замечу, что хоть в нем давно никого не было, но предметы первой необходимости –дрова, спички, соль, то есть все, что нужно путнику, попавшему в ненастье, обязательно присутствовало в целости и сохранности. Таков неписаный закон. Уходишь – оставь, что может пригодиться.
Рядом с бараком для лошадей сделали загон. Утром встаем – лошадей нет. Мой проводник по следам определил, что ночью к нам близко подходил медведь, лошади разбили загон и разбежались по тайге. Опытный таежник наповал сразил меня своим мастерством следопыта. Я так и не понял, по каким приметам он не только нашел место, где все лошади сошлись вместе, но определил направление их движения и уверенно заявил, что они вернулись в лагерь. Их следом, который оказался на добрый десяток километров короче пути нашего заезда, и мы пришли в лагерь, получили от начальника нагоняй, чтобы впредь были аккуратней, и снова своих лошадей.
В редкие солнечные дни интересно было наблюдать за зверьком по имени сеноставка, или пищуха. Этот зверек для прокорма зимой запасает сено, для чего косит траву, сушит ее и складывает в стожки. Как дождь – свой стожок он прячет в укрытие, как «вёдро» - выносит опять на просушку. Сухое сено сохраняет в надежном, укромном местечке, где оно находится и осень, и зиму в безопасности. С тем и зимует. Сколько ему надо запасти сена впрок, он знает точно. Заметив, что я за ним наблюдаю, зверек мгновенно замирает, и, если отвести взгляд в сторону, затем вернуть назад, увидеть его снова, очень непросто. Сеноставка полностью сливается с фоном и незаметна, пока не шевельнется. Я тоже замираю. Через некоторое время пищуха успокаивается, приняв меня, скорее всего, за какой-нибудь пень, и начинает свои «сенные» приготовления. Забавно, а главное – как разумно!
Но больше всего меня поразила картина осеннего отлета гусей, начавшегося уже в конце августа. Грандиозное зрелище! Они летели днем и ночью, и я, как зачарованный, просиживал эти ночи напролет, будучи не в силах прервать свое созерцание. Ведь в наших краях такое не увидишь!
Гуси шли огромными станицами в десятки и сотни голов, выстроившись из-за многочисленности не в косяки, а широким полукругом. Удивило то, что летели они примерно с одной скоростью, не торопясь, с промежутком станиц ровно в пять минут. Хоть часы проверяй! Особо восхищал птичий разговор, так как они постоянно о чем-то переговаривались, но это был не оголтелый гвалт, так знакомый нам по домашним гусям, а осмысленный, спокойный, неторопливый, но достаточно громкий обмен мнениями по поводу того, что проплывало внизу под ними.
К осени тайга поредела и хорошо просматривалась вверху. При подлете к нашему лагерю в гусином разговоре явно прослушивались предупредительные сигналы от передних птиц к задним, чтобы были настороже. Их голоса были слышны еще задолго до подлета к нам, а также по мере удаления. И опять голоса новой налетающей стаи. Так что, по сути, перерыва не было, и все стаи слышали друг друга. Пустынное, безмолвное до отлета гусей небо с их появлением оживало, и было в этом многосуточном беспрерывном переговоре птиц что-то завораживающее, откуда-то издалека, из глубин веков явившееся нам и в то же время знакомое, будто забытое, обладающее какой-то неясной притягательной силой, зовущей за собой. «Вот бы улететь с ними, к себе, на родину!» - не раз возникала в голове мысль.
Гусиный отлет продолжался около двух недель и прекратился 11 сентября. Напрасно еще целые сутки я напряженно всматривался и вслушивался в опустевшее небо. Ни одного гуся!
«За ними по пятам идет зима!» – сказали таежники.
И действительно, 11 сентября, проснувшись, мы не узнали тайги. За ночь она побелела от обильного снегопада, и мы, сворачивая палатки, вынуждены были сняться с лагеря, спускаясь с гор вниз.
Много лет прошло с тех пор, но увиденный отлет гусей на зимовку, их голоса я не в состоянии забыть. Настолько сильное впечатление произвела на меня эта живая картина.
И здесь, на родине, я каждую весну и осень, отправляясь на пролетные пути этих птиц в наших краях, заново переживаю эти впечатления. Конечно, гусиные станицы, пока они доберутся до наших широт, значительно редеют. Уж очень много стволов встречает их в дороге! Они уже не летят широким фронтом, а преимущественно построившись в косяки и на большой высоте, так что иногда их совсем не видно, но слышно. И хотя масштабы не те, нет ощущения грандиозности переселения, станицы не только малочисленные, но и редки, удовольствие, получаемое от встречи с ними не меняется.
Как и там, далеко на востоке, во главе каждой стаи летит вожак – наиболее опытная, сильная птица. Никто не сунется вперед его. Птицы знают: порядок и дисциплина обеспечивают успех.
Я смотрю на них и задумываюсь: каждую стаю ведет свой вожак-соплеменник. Не бывает так, чтоб гусиную стаю возглавлял, например, журавль, а журавлиную – гусак. Стая не допустит этого! И это на протяжении тысячелетий способствует сохранению и выживанию вида. Нетрудно представить, что наворочал бы «чужак» в не родной ему стае. Скорее всего, загубил бы ее, повел бы другой дорогой…
А мы? А у нас? Гроша ломаного не стоят наши большие головы в сравнении с маленькими птичьими!
В заключение, касаясь осеннего отлета птиц, хочу обратиться к простому, но гениальному стиху И.А.Бунина. Простому потому, что все описанное в нем наблюдал или может увидеть каждый, а гениальное – потому, что, не в пример мне, так емко и кратко обрисован и отлет птиц, и отражение его в наших душах.
И вот опять уж по зарям
В выси пустынной и привольной
Станицы птиц летят к морям,
Чернея цепью треугольной.
Ясна заря, безмолвна степь,
Закат алеет, разгораясь..
И тихо в небе эта цепь
Плывет, размеренно качаясь.
Какая даль и вышина!
Глядишь – и бездной голубою
Небес осенних глубина
Как будто тает над тобою,
И обнимает эта даль –
Душа отдаться ей готова,
И новых светлых дум печаль
Освобождает от земного.
Юрий Боев,
г.Воронеж.
