Общество
Из фронтовой тетради. В горящей Варшаве
08.05.2008 09:54
Под порывами холодно-волглого балтийского ветра дым горящих зданий и тлеющих развалин обволакивал разрушенный город чёрной пеленой, слепя глаза идущих форсированным маршем бойцов. Варшава горела несколько дней и ночей кряду. Январь 45-го принёс ей долгожданное освобождение от вражеской оккупации. Под мощным натиском советских дивизий и частей Войска польского гитлеровцы спешно отступали.
Под усиливающимися порывами холодно-волглого балтийского ветра дым горящих зданий и тлеющих развалин обволакивал разрушенный город чёрной пеленой, слепя глаза идущих форсированным маршем бойцов. Варшава горела несколько дней и ночей кряду. Январь сорок пятого года принёс ей долгожданное освобождение от вражеской оккупации. Под мощным натиском советских дивизий и частей Войска польского гитлеровцы спешно отступали, стремясь вырваться из окружения.
Не оставить в Варшаве камня на камне, стереть город с лица земли – эту задачу немецкое командование методически претворяло в жизнь. Армады бомбардировщиков с чёрными крестами на плоскостях сбрасывали свой смертоносный груз на всё, что ещё не было разрушено. В городе от многих кварталов остались закопчённые и бесформенные нагромождения камней, зубчатые остовы развалин, засыпанные битым кирпичом, стеклом, остатками деревьев площади и улицы, парки и скверы. Надо было обезопасить город от бомб замедленного действия, мин и сюрпризных фугасов, разбросанных и хитро замаскированных ловушках…
Старший сержант Митрофан Калашник, шагая впереди нашего отряда сапёров, посматривал по сторонам улицы – такой же разбитой, как и все другие улицы города, но уже сносно расчищенной. Глядя на польских женщин и детей, уставших, одетых кое-как и кто во что горазд, Митрофан Калашник подумал о своей жене Палаше, дочке Ирише, жизнь которых тоже полна тягот, неустроенна и неизвестно еще когда войдёт в нормальную колею. Бои на Верхнем Дону летом сорок второго года, разрушенные сёла, в том числе родное Белогорье, вражеская оккупация по январь сорок третьего года принесли много бед людям. Пришли «похоронки» на Петра Лозового и Лёню Фоменко – наших с Митрофаном друзей. Вместе уходили на фронт, мечтали в скором времени вернуться с победой, а вышло…
• • • • •
Сумерки сгустили тени города. Ещё тревожнее стало небо, плывущее под натиском то ли туч, то ли дымных шлейфов. И на фоне этого вечернего затмения ярче вспыхивало пламя пожарищ.
Старший сержант Калашник протёр чёрное от сажи лицо рукой, на нём остались белые следы пальцев. Запорошило глаз, неприятная резь выдавила слезу. Покосился на шагающий сзади него полковой сапёрный взвод, в котором осталось меньше половины бойцов. Тяжелые бои и опасная работа по разминированию городских кварталов привели к немалым потерям.
Утром, когда санитары уносили тяжело раненного старшего лейтенанта Устюшина, извлечённого из-под обломков разбомблённого немцами блиндажа, где размещался сапёрный взвод, тот успел сказать Калашнику: «Остаёшься за командира взвода… Держи связь с начштабом… Ясно?». Коротко переговорил и со мной: «Рука-то как?.. Выдюжи, сержант. Будь замом у Калашника. Скоро вас пополнят».
А что рука? Ничего страшного – лёгкое осколочное ранение. Приказано было в срочном порядке построить наблюдательный пункт в новом месте, с лучшим обзором. Строили ночью, рядом с окраинным одноэтажным каменным домом. Видно, услышали немцы возню, дали залп из миномётов. Два сапёра убиты, четверо ранены. Меня спасло накатное бревно над блиндажом, за которое я держался, когда, наклоняясь, заделывал щель у двери НП. Мина разорвалась на карнизе крытого черепицей дома, осколки «брызнули» вниз. Бревно, за которое держался, было густо иссечено, досталось и руке, левой.
«Ничего, до свадьбы заживёт, – успокоили меня в медсанбате. Но придётся всё-таки малость полежать…»
В медсанбате был два дня. Ушёл, можно сказать, самовольно, без разрешения врача.
Взвод выполнял ответственное задание по разминированию, а бойцов в нём осталось совсем мало. Ожидался короткий передых в действиях полка: прибудет пополнение, в том числе и сапёрный взвод. Он всё должен уметь делать наилучшим образом, уверенно и наверняка, ибо малейшая оплошность может стать роковой. Этим занимался и я, будучи командиром сапёрного отделения.
Наш взвод участвовал в разминировании восточной части Варшавы. Довелось видеть, как погибла пятилетняя девочка. Рядом с малышкой, лежащей в обломках кирпича, домашней утвари, стояла на коленях старая полячка и плакала.
Прибежали привлеченные взрывом работающие в соседнем квартале польские саперы.
«Опоздали! Не успели!» – виновато повторяли они те же слова, что были на уме и у нас.
Прапорщик Владислав Рачиньский, с которым не раз за последние дни встречался Калашник, согласовывая совместные действия, кое-как успокоил убитую горем старую полячку, узнал от нее причину взрыва и на ломаном русском языке повторил нам рассказ женщины. Ей и её внучке хотелось скорее быть дома. Радовались, что он цел и невредим. Обойдя стороной патруль, торопясь, влезли через заборный пролом в свой двор. И тут девочка, заметив в окне дома свою любимую куклу, кинулась к ней с радостным криком: «Моя Эва!.. Эва ждет меня!» Стремглав она влетела на крыльцо, потом толкнула дверь. Мелькнули на миг в окне тянувшиеся к кукле тонкие ручонки, и… Страшный взрыв отбросил от дома старую женщину.
На всё шли гитлеровцы, не считались ни с какими гуманными нормами. Одна у палачей «мораль» – убивать, жечь, взрывать. Так они действовали на родной для Митрофана Калашника и меня земле – в Придонье, расстреляв в Басовском яру 70 женщин, детей и стариков за то, что те не вовремя ушли из села, захваченного немцами и объявленного «фронтовой зоной». Таковы изуверские приемы у них и здесь, в польском городе, обреченном ими на смерть, полное уничтожение.
«Отомстим палачам, – клялись наши воины, – добьем их в фашистском логове – Берлине».
«Быстрее, быстрее!» – торопило командование. Потому что уже полностью освобождена Варшава, другие польские города и села, и везде надо было не мешкать в проверке, очистке временно оккупированной территории.
В то время везде польские жители ждали нас и нашего обнадеживающего «Проверено. Мин нет». Или совсем короткого: «Разминировано» – с автографом тех, кто это сделал, кто, жертвуя собой, обезопасил людям жизнь. Очищали саперы Варшаву, как и прежде другие города и села, и не могли понять, не могли охватить своим разумом, своим чувством: как можно подкладывать мину, фугас под жизнь беззащитного, ни в чем неповинного ребенка? Ведь не мог же не знать немецкий сапер, что первой потянется к своей кукле малышка-девчонка – стало быть, и первой оборвется ее жизнь.
• • • • •
Совсем стемнело. И от того ярче плескались вокруг языки пламени. Где-то впереди, в отдаленной части города поднялся яркий гриб огня, через секунду-другую громоподобный удар всколыхнул воздух, надломилась и с каменным грохотом осела стена.
- Бомбочка, эдак на сотенку кило, а не то и толовый складик ахнул, – промолвил ефрейтор Пикус.
- Во-во! Бабка надвое сказала: або дождик, або снег, – шутливо отозвался Калашник.
- Да ведь коли бы я пощупал трошки, тоди б узнав.
- Это бомбочку-то полапать! – отозвался со смешком весельчак и балагур рязанец Шибанов. – Бобмочка – не бабонька. Так жарко обхватит да подкинет – шариков не соберешь.
Нехорошую тему затронул Шибанов в своей подсмешке над Пикусом относительно «бабоньки» и ее «объятий». Не к месту такое напоминание для ефрейтора, получившего недавно от белорусских сельчан черную весть. О ней он и рассказал нам.
Немецкие каратели жестоко пытали, потом повесили его жену, синеглазую Любашу, за связь с партизанским отрядом. На рассвете подожгли избу, в которой она жила с больной матерью Пикуса и его дедом Василием. Дед пытался вытащить из горящей избы через окно парализованную женщину, но их встретили пули.
Почернел, сжался в нервный комок ефрейтор Пикус. Несколько дней был, как во сне. В боях на подступах к Варшаве разведчики с участием сапера Пикуса захватили в ночной вылазке немецкого «языка» – рослого, самоуверенного ефрейтора-мотоциклиста. Привели связанного по рукам пленного на рассвете в расположение полка. Командир разведчиков сержант Ковалев пошел на доклад, ещё двое разведчиков при переходе нейтральной полосы и обстрела немцев получили ранения и теперь отправились в санчасть.
Всё дальнейшее произошло в считанные секунды. Вмиг Пикус извлёк из своей противогазной сумки тонкую и прочную верёвку, прислонив пленного к дереву, туго обмотал его, затем выхватил из той же сумки толовую двухсотграммовую шашку, похожую на серый брусок мыла, бикфордов шнур, коробочку с капсулами-взрывателями – у хорошего сапёра все эти причиндалы всегда при нём… Сноровисто и умело толовый заряд был подготовлен и положен у ног немецкого ефрейтора. Вспыхнула зажигалка, шипяще стрельнул синими искрами подожжённый Пикусом бикфордов шнур…
На мёртвенно-неподвижном лице пленного выкатились глаза в затаённом последнем ожидании, по лицу потекли слёзы – крупные, в горошину, с таким же голубым отливом, как и глаза, живущие красками тихого рассветного неба.
И тут Пикус услышал, как пленный тихо промолвил: «О, майне киндер… Майне киндер…»
Пикус молча развязал пленного…
Об этом он рассказал только мне одному, когда вернулся из разведки. «В его слезах на лице, обращении к своим детям, увидел в пленном немце человека, пожалел его», – добавил Пикус.
- Шире шаг! – крикнул старший сержант Калашник. Повернувшись ко мне, сказал:
- Пошли Шибанова в хвост колонны. Где там наши ездовые? Пускай подтягиваются с повозками.
- Привал бы, а? Ноги гудят, – сказал Пикус.
- На месте, Пикус, отдохнём.
- Там робить трэба. Какой к ляду отдых?. . Ишь, как рвануло! Много тут оставлено фрицами подобных штучек…
Наш взвод вышел на небольшую площадь. Когда-то на ней стоял какой-то памятник, о чём напоминал каменный полуразрушенный постамент. Огни горящих домов в ближнем квартале холодно отражались на чёрно-зеркальной поверхности постамента. Стало вокруг чуть светлее, на западной части неба проступала алая полоска затухающей зари. Вдруг прозвучали звуки, напоминающие пробные аккорды скрипача. Пока что не чувствовалось в них определенной мелодии. Может, потому, что пение скрипки заглушалось грохотом идущей на запад военной техники, гулом солдатских колонн, треском горящих домов. И тем не менее пение скрипки всё отчетливее выделялось в хаосе звуков прифронтового города, приковывая и обостряя наш слух своей необычностью и непонятностью.
Я не знал, о чём пела скрипка, что хотел выразить неизвестный музыкант, почему решился дать концерт в этот необычный час, в кровавых бликах пожара после недавней вражеской бомбёжки… Чуть сбавив шаг, слушали пенье скрипки и мой земляк-белогорец Калашник, и все сапёры.
Позже, продолжая разминировать западные районы Варшавы, мы узнаем от польских сапёров, того же прапорщика Рачиньского, что игравший в разрушенном городе скрипач – известный в Польше музыкант, активный боец варшавского антифашистского подполья. Несколько недель провёл в гестаповских застенках, где его жестоко пытали, выкололи глаза. Восставшие патриоты спасли его, надежно спрятали, стремясь сохранить для польского народа его талант. Но ненадолго пережил музыкант своих погибших в огне восстания товарищей. Искалеченный, больной, он вскоре погибнет во время очередной бомбёжки Варшавы…
А в этот чадно-дымный, освещённый пожарными огнями январский вечер, идя в походном строю среди городских развалин и пепла, мы были захвачены чарующей мелодией, чувствовали, как она окрыляет нас, делает шаг лёгким, устремлённым. И вроде бы померкли огни жестокого пожара. Они как бы растворились, на время исчезли, – и над городом воцарился покой тихого вечернего неба с добрым и вечным мерцанием далёких звёзд.
…Через ночную площадь, мерцающую пожарными отсветами, мимо слепого скрипача, внимая его необычному концерту, шли изнурённые долгой и тяжелой войной солдаты, шли при полной боевой выкладке, торопясь в марше, не позволяя себе остановиться, сделать привал, потому что враг, сдав этот город, зацепился за другие рубежи, яростно обороняется, делает всё для того, чтобы изменить ход войны в свою пользу. Нужен был новый натиск, нужна была возрастающая мощь оружия освободителей, сметавших фашистскую нечисть.
- Шире шаг! – прозвучала требовательно команда старшего сержанта Калашника.
