Общество
К 60-летию Великой Победы. Вернуться с того света
19.04.2006 00:00
Книги Памяти. Где они, эти горькие письмена Великой Отечественной о неисчислимых жертвах войны, изданные к 50-летию Победы на народные средства? Сводный Всероссийский комплект их, как известно, выставлен в одном из залов мемориального комплекса на Поклонной горе в Москве. А кто скажет, где хранятся воронежские областные Книги Памяти? В столь ли почетном месте? Сейчас самое время отыскать их, выставить на публичное обозрение. На миру им место! Книги Памяти для тысяч и тысяч воинов, погибших на поле брани, пропавших без вести, сгинувших в плену, умерших от ранений или болезней на боевых позициях, стали своего рода возвращением с того света, с небытия. Два с половиной года, еще...
Книги Памяти. Где они, эти горькие письмена Великой Отечественной о неисчислимых жертвах войны, изданные к 50-летию Победы на народные средства? Сводный Всероссийский комплект их, как известно, выставлен в одном из залов мемориального комплекса на Поклонной горе в Москве. А кто скажет, где хранится наши областные книги Памяти? В столь ли почетном месте? Сейчас самое время отыскать их, выставить на публичное обозрение. На миру им место!
Книги Памяти для тысяч и тысяч воинов, погибших на поле брани, пропавших без вести, сгинувших в плену, умерших от ранений или болезней на боевых позициях, стали своего рода возвращением с того света, с небытия. Два с половиной года, еще до утверждения официальных рабочих групп по изданию книг, верхнемамонская газета «Донская новь» публиковала свою, районную Книгу Памяти.
Из архива военкомата был извлечен журнал потерь рядового и сержантского состава в Великой Отечественной войне. Сведения в него вносились на основании извещений из воинских частей и иных документальных подтверждений. Для холодного сердцем чиновника привычное формальное дело: ну погиб, ну пропал без вести, что поделаешь – война. Записал – и с плеч долой. Но какой сильнейший толчок памяти людской дала публикация этих, надо признать, местами даже небрежно оформленных списков! Обнародование помогло выявить в них десятки неточностей, дополнить новыми именами досель неучтенных воинских потерь. Так в соответствии с имеющимися данными «Донская новь» сообщила: «1627. Лукьянченко Семен (отчество не указано), красноармеец, погиб (когда, не указано), похоронен – с.Веселое Харьковской области». Вскоре редакция получает письмо. От Елены Пушилиной, дочери солдата.
«Мы с братом ждали эту газету, уже стали волноваться, что среди опубликованных фамилий нет нашего папы. Я обратилась во II Нижнемамонский сельсовет, а секретарь мне ответил: «Какая разница, занесут его или нет!» Мне стало так больно, что я шла и всю дорогу и плакала. Неужели мы становимся Иванами, не помнящими родства, и теряем всякое уважение к защитникам Родины – и живым, и погибшим? И как это язык повернулся сказать: какая разница? Из нашей семьи трое воевали, нас осталось шестеро сирот. У меня на руках «похоронка» и должна быть в военкомате соответствующая отметка, а он числится просто ничейный!»
Вот такие бывают дела. Кто-то поспешно, по-казенному заполнил строку о гибели фронтовика, а через десятки лет его дочери была нанесена душевная рана. И в следующем выпуске книги Памяти «районка» дала поправку: 1627. Лукьянчиков Семен Иванович. 1894г.р., красноармеец, погиб в июне 1942 года, похоронен – с.Веселое Харьковской области».
А с Маликовым из того же Нижнего Мамона и вовсе потрясший его казус вышел. Жил он себе и жил в маленькой хатке на краю села со своей супружницей бабушкой Феклой. Ничего худого не ожидал, полеживал на печи (зима была), чаи гонял, за новостями следил. Взял «Донскую новь», а в книге Памяти запись: «Маликов Василий Александрович, ст.сержант, погиб 9 августа 1943 года, похоронен д.Речица Смоленской области».
– Вот те на! – удивился дед Василий, – вроде бы и обо мне, да я то живой.
Через тройку дней он поведал корреспонденту:
– В наши молодые годы Красная Армия была в чести. Послужить в ней хотелось каждому. Я уже женатый, дитё появилось, а тоже засобирался. Верхнемамонский военкомат мне отказ: нарушения зрения левого глаза. Тогда я по инстанции обратился в Калачеевский, наш ему подчинялся, ну меня и забрили.
Как сердце чуял, что неприкаянным всю войну промотаюсь. Правда, в начале и Воронеж бомбить уже стали, а меня все в запасной учебной батальонной школе держали. Наконец перебрасывают ее в Саратовскую область, принимают зачеты, присваивают звания и – на фронт. Если шубы дают – значит, на север воевать, ну а шинельки – значит, на юг. Я со своей командой попадаю в Лисичанск. Подсобрали там служивых немало, ждем, когда «купцы» отберут нас. Я – при штабе полка, тут же, в леску, на бугре наш НП. А солдатики на передовую все идут и идут. Выгадал момент, пошел в село Федоровку узнать, нету ли там кого из земляков.
И представь, встретил. Ивана Обыденных, товарища своего. Короткой была встреча и последней. Снялось его подразделение и не успело отойти от села – артналет, пулеметы заговорили, и такое началось, не приведи Господь. Побили все подчистую. От иных – ничего, только клочья, другие лежат изувеченные до неузнаваемости. Когда чуть стемнело, отыскал я Ивана, на снегу распластался, ногу ему отсекло и грудь, что решето, даже красноармейская книжка в нескольких местах прострочена. Вот тогда и понял, что такое война, и как просто в ней пропасть. И было это 28 февраля 1942 года.
А 2 марта опять всех их, оставшихся в живых, подняли и повели в наступление. И оно неудачей закончилось, Маликова ранило, попал в санчасть.
Тут дед Василий тяжко вздохнул, помолчал минуту.
– Отходили с боями до самого Новочеркасска, а и там наших бьют, – продолжил он рассказ. – Взяли курс на Сальск, а немец прет следом. Уже и Нальчик позади, и Терек виден, но конца нашему бегу нет. Из 500 моих однополчан осталось в строю 130 и «влили» нас во 2-ю гвардейскую дивизию. Ночью приказ зачитали и тут же команда: в ружье! Подогнали машины, погрузились, повезли. Назад. Под Нальчик. Высоты какие-то брать. На позиции встречает нас только командир, один-разъединственный. Выбили мы немца из аула, 7 сентября 1942 года это было, а 8-го и с высот. Лежим за камнями, чуть высунулся – снайпер снимает. У него, немца, такой порядок: спугнул снайпер бойца, боец рванет с места, а по нему – из пулемета. Если не уложат, успеет укрыться, по этому квадрату минами лупят.
Вот и попробуй живой останься. Я сам, когда своих предупреждал, чтоб остерегались, на мушку попал: раздробил мне снайпер руку, и тут же пулемет в ход пошел. Хорошо, что успел упасть в расщелину, оттуда ползком, ползком – на перевязочную. На другой день раненых переправили в Дербент, там мне гипс наложили. Ну, думаю, вот ты и отвоевался, Васька!
В госпитале Маликова подняли на ноги. Эвакуация. Сначала – Баку. Потом двое суток пароходом через море в Красноводск. И пошло-поехало: Ашхабад, Мары, Термез. Тут и вовсе вавилонское столпотворение. Наконец, в июле 1943-го, их рассадили по вагонам. И застучал эшелон на Ташкент-Куйбышев-Калинин-Вязьма.
Нацменов отделяют, а нам штрафников придают, Сорви-голова ребята – отощалые, злые. Стали нас готовить на прорыв и в первых числах августа попадаем мы в сущий ад, да и только. Лоб в лоб с немцем, а фашист уперся, как бык. Дошло до рукопашной. Кололи штыками, резали ножами, душили, прикладами укладывали. Меня немец ранил штыком в ногу, сшиб в траншею, руку занес, чтоб прикончить, да его кто-то огрел. Тут рядом рвануло, земля ходуном заходила…
Очнулся Маликов в госпитале. Наверное, не скоро, потому что люди кругом были незнакомые.
– Лежу, психую, а они – успокаивают: все, мол, в порядке. Ничего, думаю, порядок, сам себя не помню. Мать, жинку, дите представил. Что там с ними? Совестно, жалко стало – ни одного письма не написал, хотя, на какой адрес мне ответ слали бы, если сам не знаешь, где завтра очутишься, – вспоминает дед Василий. Подлечили меня, за участие в прорыве немецкой обороны орден Красной Звезды вручили, в партию приняли – все честь по чести. Ну а Феклуше-то моей Сафоновне «похоронка»-таки ушла. Я в самом деле считался убитым, еще долго после разбирались, кто и где живой и кто мертвый. Но зато теперь мы немца гнали, как он нас в 42-м. И дошел я в составе 5-й ударной армии до самого Кёнигсберга.
Добирался он до дому долго. Тут голод, разруха. Два дня приходил в себя, а на третий – вместе со всеми вышел косить сено на лугу. «Явился живой, ну и слава Богу, – думал Маликов. – В общем, вернулся с того света. А война, она и есть тот свет, только не райский, а адовый. Так что все мы, кто в ней участник, будто заново народились, и вот живем»…
Книгу Памяти в редакции вел я. Было прочитано и подготовлено к публикации почти три тысячи сведений о фронтовиках, написано десятки дополнений и уточнений, немало было и встреч. И в одну из бессонных ночей под впечатлением дневных хлопот (не в похвальбу это сказано) сложились такие строки:
Я читаю книгу о войне.
Боль и гнев, любовь и вера в ней.
Что ни строка – бои, бои, бои,
И в бой идут товарищи мои.
Как строки те от А до Я – черны!
От чтения глаза воспалены,
Но я читаю книгу о войне. –
Пусть не дает она покоя мне,
Пусть сердце рвет и пусть сжигает кровь,
Я книгу ту читаю вновь и вновь,
И смертью смерть поправшие сыны
Равняют строй, как в грозный час войны.
Я это все к тому, что Книги Памяти не только дань тем, кто ушел на войну и не вернулся. Они даже в большей степени обращение к нам, живущим. И если чье-то незнакомое сердце вдруг учащенно забьется от скорби о погибших, возгордится ими, мужественными и стойкими, значит не напрасно появились на свет книги Памяти, значит не будут преданы забвению трагические страницы нашей отечественной истории и люди, чьи судьбы совпали с этими страницами.Эмиль Абросимов.
с.Верхний Мамон.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
