Летописцы из «Коммуны». «Он вернулся песней недопетой…»

19.05.2012 09:21

В один из прекрасных дней года, эдак, 85-го в газете «Социалистическая Осетия» объявился новый редактор. Он привнес иную трактовку не только Воронежа и Россоши, откуда был родом, но и всей перестроечной журналистики.

Иван Ефименко не так долго проработал в «Коммуне», но мы его помним. Помнят его и в Северной Осетии

Поезд из Орджоникидзе, сегодняшнего Владикавказа, в Москву всегда шел и сейчас ходит через Воронеж. Да и не только из Владикавказа. Одна особенность все же выделяла Воронеж из череды других провинциальных столиц: хрустящие маринованные огурчики и душистый мед из Россоши, что и сегодня идут нарасхват на перронах железнодорожного вокзала. А поскольку вкусовые ассоциации хранятся дольше иных, Воронеж всегда остается для меня «вкусным» городом.

Так вот, в один прекрасный день года, эдак, 1985-го в главной республиканской газете «Социалистическая Осетия» объявился новый редактор, который привнес иную трактовку не только Воронежа и Россоши, откуда он был родом, но и всей перестроечной журналистики для нашего отдаленного края.

Иван Ефименко.

Смолянисто-черные волосы, смуглое правильное лицо с цепкими улыбающимися глазами, подвижная, крепко сшитая фигура выдавали в нем любовные страсти, бушевавшие в крови у его предков, не чуравшихся, видно, и цыганских веселий. Шлейф слухов, дошедших, как водится, до редакции раньше самого Ивана Петровича Ефименко, только дополнял его романтический имидж.

Два обстоятельства облегчили вхождение нового редактора в консервативный коллектив редакции, гордящийся своими традициями и одним из первых редакторов, Сергеем Мироновичем Кировым. Это - начало горбачевской перестройки и первый секретарь обкома Владимир Евгеньевич Одинцов, тоже не так давно присланный из Москвы в Северную Осетию.

Перестройка рушила прежние условности в отношениях между журналистской братией и властью, а первый секретарь, с симпатией относившийся к молодому редактору, служил гарантом его безоглядной критики в адрес «неприкасаемых». Потом они ему, правда, все припомнили…

Сошлись мы с Иваном Петровичем, несмотря на разницу в возрасте, довольно скоро, но не совсем обычным образом. Ефименко был взрывным, но отходчивым человеком – что та спичка, которую даже не нужно чиркать о коробок.

Я тогда работал заведующим отделом информации и спорта. Каждый вечер мы, как водится, собирались редколлегией на планерку, где старожилы нет-нет да и начинали заводить нового шефа всякими подковырками, на которые в любом творческом коллективе горазды, как нигде. А когда обстановка накалялась, я вставлял свои «две копейки», чтобы разрядить нарастающий взрыв.

После очередного «ха-ха» Иван Петрович попросил меня задержаться и без всякой подготовки выпалил: «Еще раз высунешься со своими шуточками, я пошлю тебя…» Адрес мне был известен. Хлопнул я дверью и ушел.

Сижу день, другой. Жду приказа об увольнении. Монатки нехитрые уже собрал. Тут звонок из приемной: «На ковер!»

Захожу, у Ивана Петровича глаза хитрые, но смеются: «А пойдешь завотделом партийной жизни?» У меня язык отнялся: я понял, что он – всерьез. Говорю ему: «В истории журналистики такого случая не было, чтобы из отдела информации да в партийный». «Теперь будет…», - последовал ответ.

Не буду рассказывать, каких мы дров вместе с ним наломали, поднимая такие темы, о которых вчера еще и помыслить было страшно. А потом, едва ли не через полгода, он рекомендовал меня себе в замы. А когда надо мной сгустились тучи из рядов «обиженных», сломал сопротивление серьезных оппонентов и отправил меня в аспирантуру Академии общественных наук в Москве.

Но это так, из разряда личного. То, что я не успел ему при жизни высказать.

Вот деталь, о которой мало кто знает даже из прежних сослуживцев Ивана Петровича по «Коммуне».

Жил Ефименко в новом обкомовском доме, который и по сегодняшним-то меркам к простым не отнесешь. Личную свою жизнь напоказ не выставлял, хотя мы и знали, что он оставил свою семью в Воронеже. Жена, что ли, не хотела оставлять свою работу, то ли сыновьям надо было расти и учиться… Но тосковал он по своему младшему Ивашке, как говорится, конкретно.

А жил со своей матерью – сухонькой благообразной старушкой, давно не встававшей с постели и говорившей на смеси украинского и русского, что мы называем малоросским. Такая журчащая речь, как из родника. Днем с ней управлялась прислуга, а ночами и в выходные дни сам Иван Петрович.

Раз мне довелось увидеть, как он перекладывал ее на постели, и я подивился той нежности, которая таилась в этом ершистом человеке. А когда она тихо, как и жила, ушла из этой жизни, слегка подвыпивший за поминальным столом Иван Петрович Ефименко признался, что она была ему не родной матерью…

Но наша работа не знает иных вознаграждений, чем людская благодарность. И если о Иване Петровиче Ефименко помнят в Северной Осетии и не забывают внести в такой же праздничный фолиант, то почему бы там, где было всегда его сердце, а теперь и могила, не должны помянуть рядового журналистского легиона?!