Общество
Мне этот бой никогда не забыть…
21.06.2011 09:30
Память эту, колючую, как и пули, сидящие в его теле, Дмитрий Литвинов носит всю жизнь. Войну он прошагал в трёх обувках: лаптях, обмотках и колодках. В концлагере в Перемышле Дмитрия спас военврач-еврей из Воронежа.
Помним, веруем, гордимся! Память эту, колючую, как и пули, сидящие в его теле, Дмитрий Литвинов носит всю жизнь
Его, солдата последнего призыва, война убивала много раз. Сначала шестнадцатилетним подростком в оккупированном немцами селе Крутец, что рядом со станцией Рыбальчино под Лисками. Потом – в воде Днепра и в болоте под Бердичевом. И больше года - в концлагере № 318 Ламсдорф - филиале Освенцима. И всякий раз, почти убитого, судьба вытаскивала его к жизни, чтобы снова поставить над пропастью смерти.
«Свою войну я прошагал в трёх обувках: лаптях, обмотках и колодках», - итожит свои фронтовые дороги Дмитрий Матвеевич.
Впервые смерть примерялась к нему в декабре 42-го. Немцы заставили женщин и подростков обмолачивать на току обледеневшие снопы ржи. Димка бросил в приёмник машины сразу два снопа, и она сломалась. Комендант села посчитал это диверсией и приказал расстрелять юного саботажника. Показательного расстрела он ждал до утра в ледяном подвале комендатуры. Но утром сменился комендант, а новому Дмитрий сказал, что задержан за драку из-за девок. Обматерив пацана, немец отвесил ему подзатыльник и велел убираться вон.
Второй раз смерть пришла к ним в только что освобождённую хату в январе 43-го.
Обрадованные спасением, жители села спешили освободить свои дворы и сараи от немецких складов, вывозя мины и снаряды в ближние овраги. Плоскую круглую железяку домовитый Дмитрий притащил в хату и положил оттаивать на печку: если разрубить её зубилом пополам, то из нижней части выйдет отличная сковородка для мамы. Пока железка оттаивала, шипя на раскалённой печке, в горницу вошёл красноармеец – воды попросить. Увидев на печи противотанковую мину, сгрёб её полами шинели и на задворках полоснул по ней из автомата…
А через пару недель не убитого в оккупации юношу позвал повесткой Евдаковский военкомат.
В дорогу мама вручила сыну маленькую иконку Божией Матери. Её оставил русской женщине перед отступлением пожилой мадьяр – в благодарность за хлеб, который она ему пекла. И кто ж теперь скажет, глядели ль в пулемётные прицелы друг на друга русский сержант Дмитрий и венгерский капрал Янош, чья иконка была у него на груди.
…От Евдаково до Острогожска колонна новобранцев шла по заснеженному бездорожью – по не завьюженным ещё следам наших танков. В Острогожске выяснилось, что 187-й запасной полк отбыл в Репьёвку, куда голодные призывники добрались на четвёртые сутки. Но полк успел уйти и оттуда – в Старый Оскол.
Отшагав 200 километров по промёрзшим снегам, юнцы-новобранцы оказались в прифронтовой «учебке». Переобмундировали их в рваную, завшивленную одежду и... в верёвочные лапти. А в их кожушки, телогрейки и валенки одели только что освобождённых из Касторенского концлагеря красноармейцев.
Юнцам – на строевой плац, выжившим в плену – в штрафбат, искупать вину пленения кровью. Через неделю шагистики новобранцам выдали предписание возвращаться по домам «до особого распоряжения». На всю евдаковскую «рать» - бумага-оберег от заградотрядов. Мама, увидев в вечернем окне силуэт оборванца, приняла его за дезертира и, крестясь, велела уходить: «Мой сын с немцами ушёл биться, и ты туда же иди с Богом…»
В марте 43-го – снова повестка. И новые пешие дороги войны: Колыбелка – Кисляй – Бутурлиновка – Таловая – Борисоглебск… Отсюда – в лесные учебные лагеря под Ульяновском. Будущих командиров пулемётных расчётов готовили не долечившиеся в госпиталях фронтовые офицеры и сержанты. Готовили с жёстким запасом из собственного опыта – выжить даже в безнадёжных рукопашных атаках.
Сержант Литвинов ехал с необстрелянным пополнением холодным октябрём несколько голодных суток. Голод глушили самоснабжением – гимнастёрки и обувку меняли на полустанках на продукты. Принимая на станции Бровари странное пополнение в засаленных гражданских пиджаках, командующий 18-й армии генерал К.Н.Лиселидзе только и молвил: «Я ждал солдат, а не партизан…»
А они и стали солдатами – живыми и мёртвыми – в первом же бою, форсируя Днепр.
У Днепра им на четверых достался плот, наспех связанный сапёрами из двух брёвен, соединённых плетнём. На днепровской стремнине немцы включили прожекторы и засыпали десант минами. Одна, нырнув под плот, разметала его вместе с пловцами. Оглушённого Дмитрия спасла шинель, зацепившаяся за кол плетня. Автомат, диски, гранаты и набухшие ватные штаны тянули ко дну, но поплавок-плетень не отдавал его смерти, волоча по течению. Полузамёрзшего, Дмитрия выловили ниже Киева бойцы 27-й армии. Не успевший ни разу выстрелить по врагу сержант оказался в госпитале с двухсторонним воспалением лёгких.
Потом была разведка боем под Бердичевом, где их обречённая рота вызвала огонь немцев на себя, чтобы выявить их огневые точки. Остатки роты вмерзали в болотную жижу.
Спасая товарищей, сержант Литвинов, волоча по снегу тяжёлый «максим», полз… к немцам. За сотню метров от вражеских траншей увидели полевую кухню и очередь солдат с котелками к ней. От «максима», расстрелявшего последнюю ленту, уползали… снова к немцам. Тем и уцелели. Немецкие миномёты и пушки долбили болотную кочку с притаившимся русским пулемётом не менее часа. От «максима» не осталось даже искорёженных железок.
А через день – рукопашный бой, в котором немецкий унтер рукояткой «Вальтера» оставил Дмитрию на память рваный шрам на лице. Из того яростного штыкового боя из 130 бойцов их роты вышли живыми лишь 29. Тридцатым был замкомвзвода Литвинов.
На ночь приютила счастливцев наспех вырытая землянка в один накат. Ночью Дмитрий вышел проверить посты. Шелест крупнокалиберного снаряда услышал уже после взрыва в «его» землянке. Там не выжил никто. А с ним была спасительница Божия Матерь: не мадьярская, не русская – одна на всех.
Февральской ночью 44-го батальон с марша должен был атаковать Бердичев. Но начальник разведки, молодой лейтенант – земляк Дмитрия, заверил, что в город вечером вошли наши танки. И есть смысл идти туда не атакующей цепью, а строем – победителями. Так и пошли – маршем, ротными колоннами.
Взрыв мины Дмитрий встретил липкой кровью на спине, вспоротой осколком. Немцы били с окрестных улочек с трех сторон – расчётливо, перекрёстно. Две автоматные пули клюнули одновременно в бок и ногу.
На рассвете, прочёсывая поле с вмёрзшим в снег русским батальоном, немцы наткнулись на русского сержанта Дмитрия Литвинова. Хотели пристрелить недобитка, но солдат его взвода взвалил командира на плечи и понёс к бронетранспортёру, собиравшему пленных.
«Нас увозят в плен, а в полуверсте наши идут в атаку», - снова ранится памятью старый солдат.
…Концлагеря: Проскурово, Львов, Перемышль. В последнем Дмитрия спас военврач-еврей из Воронежа: обработал и перевязал гноящиеся раны.
Пули из тела доставать было нечем: потому и сейчас сидят они, вросшие в него…
Узникам раз в день давали бурду из грязной мёрзлой картошки. Каждого десятого в очереди за ней ожидал «коммунистический паёк» - выстрел в голову: так развлекались эсэсовцы на раздаче.
Однажды в очереди Дмитрия тронул за плечо пожилой курянин: «Сынок, уступи место – жрать хочу, в обморок падаю». Дмитрий уступил. Протягивая котелок, солдат обернулся: «Прощай, сержант. Выживи в этом аду». И принял пулю, ждавшую Дмитрия. В лагере смерти Ламсдорф узников лишили имён, заменив их цифрами. Дмитрию достался № 950951.
На санобработку загнали в «душевой» барак. После тёплого душа из труб с отверстиями в стене под бешеным давлением дали ледяную речную воду. Жёсткие струи сдирали с людей кожу под гогот охранников: «Рус не должен бояться немецкий холод! Рус – сибиряк!»
Из трехсот несчастных, принявших лагерный «душ», из барака вышли не больше сотни. Дмитрия в тифозном бреду отволокли в сарай смертников. Но, выкарабкавшись из-под трупов, он нашёл силы доползти до барака-санчасти. «Выходил меня санитар из Боброва – через день приносил мне пузырёк молока…»
В марте 45-го под канонаду наступавшей Красной Армии пленных спешно построили в колонны и погнали в глубь Германии. На ночь закрыли в огромных сараях. Дмитрию достался скотный двор какого-то помещика. Под сараем обнаружилась труба для спуска навоза и жижи – сантиметров 80 в диаметре. Трое решились через неё бежать. Первым, обмотав лицо рубахой, полез Дмитрий.
Теряя сознание от зловоний, выпал из трубы в лесистом овраге - за ним больше не выбрался никто. Проплутав ночь в лесу, наткнулся на судетских партизан: те направлялись за взрывчаткой и велели Дмитрию ждать здесь. Ждать решил за камнями через дорогу. Но, не успев доползти и до середины её, был обнаружен вылетевшим из-за поворота мотоциклистом-автоматчиком.
Полуживого от побоев беглеца закинули в вагон с узниками и выгрузили в концлагере в Австрии. А утром 17 апреля забор лагеря взломали американские танки.
В день избавления от ужасов плена Дмитрию Литвинову не исполнилось и двадцати…
Алексей Сергеев
г.Лиски
Источник: Газета «Коммуна», № 92 (25720), 21.06.11г.
