Общество

«Мы вели машины, объезжая мины...»

Яков Андреевич – из села Ячейка Эртильского района Воронежской области. Скоро ему исполнится 94 года. Всю войну прошел до Восточной Пруссии, точнее, проехал шофёром. Вернулся в сорок шестом, и верная жена Нюра родила ему ещё двух дочерей. Сейчас они живут в Старом Осколе, дети к себе забрали. 9 мая, ещё с утра, дочери заставили отца надеть выходной костюм с орденами и медалями: «Отечественной войны» I степени, «Красной звезды», «За боевые заслуги» и...

«Эх, путь-дорожка фронтовая...»

В начале этого года, юбилейного после Победы, позволила себе подарок – весь Высоцкий: песни, баллады, стихи. Он сразу же вытеснил новогодний репертуар своим альбомом военных песен: «Друг, оставь покурить, а в ответ тишина», «На братских могилах не ставят крестов» и другие, менее известные. Все с надрывом, всё – память. Никогда не постичь до конца эту его пронзительную тоскующую боль, так терзающую душу: обнажённые нервы поэта «неземное страдание знают». Чем он мне близок? Ощущением вины и вечного долга: «Я кругом и навечно виноват перед теми, с кем сегодня встречаться я почёл бы за честь...» В начале этого же, юбилейного после Победы года твёрдо решила навестить наконец дядю Яшу Фурсова.

Яков Андреевич Фурсов.
9 мая 2005 года Яков Андреевич – из села Ячейка Эртильского района Воронежской области. Скоро ему исполнится 94 года, прошёл всю войну до Восточной Пруссии, точнее, проехал шофёром. Вернулся в сорок шестом, и верная жена Нюра родила ему ещё двух дочерей. Именно в День Победы надо поехать и поздравить. О публикации я подумала сразу, как и всегда в подобных случаях. Не иссякнет ли в июне газетный поток нашей памяти после майских торжеств? Может быть, кто-то скажет: «Хватит». Думаю, что участники войны начало помнят так же, как победный потом конец. Вот и у Высоцкого есть о конце войны и Марш, и Песня, и есть Песня о начале войны. Спрошу непременно об этом Фурсовых, о начале войны.

Сейчас они живут в Старом Осколе, дети к себе забрали. 9 мая мы и поехали, и поздравили, купили красные гвоздики и «батальную» водку «Курская битва». Тёте Нюре привезли первые ландыши. Так и ходила она с ними, смущённая, как именинница, пока не сели к столу. Дядя Яша не был ни растерянным, ни рассеянным, он и никогда таким не был. В этот день, ещё с утра, дочери заставили надеть выходной костюм с орденами и медалями: «Отечественной войны» I степени, «Красной звезды», «За боевые заслуги» и «За взятие Кёнигсберга».

К нашему приезду он уже переоделся в домашнее и встретил нас в кепке и куртке, типа стёганки. Эта деревенская привычка – носить тёплое в любую погоду, осталась и в Федосеевке, хоть недалеко от города, но уже не город – деревня: и двор, и огород, и пасека. Выглядит дядя Яша на полновесные восемьдесят. Как на фотографии, так и в жизни. Держится с достоинством, не суетится. Только вот ходит как бы чуть в наклон. Годы согнули, что ли, не пойму. Родные говорят, что он всегда так ходил, и это из-за пчёл. Вот и нашёлся повод уединиться. Пошли к ульям. Ох, уж тут он и хозяин! И сам себе, и всему и, в первую очередь, пчёлам.

На пасеке с дядей Яшей надо говорить, конечно, о пасеке, а мне бы – о войне. Поэтому я сказала вот что: «Говорят, во время войны улетают голуби, «над крышами нет аистов» и «певчих птиц больше нет – вороны». Это вроде приметы, как причина и как следствие. А что пчёлы?» «Что пчёлы? – переспрашивает д. Яша. – Не знаю. Много лет прошло после войны, когда мы пчёл завели». «Вот так тебе, – думаю, – спрячь подальше эту свою домашнюю заготовку. Нет, ну интересно всё-таки, что пчёлы? Спрошу потом у тёти Нюры, были же у кого-нибудь ульи во время войны».

. Вот дались мне эти пчёлы. А всё потому, наверное, что, собираясь в поездку, записала в блокнот не только строчки из Ахматовой, «Тёмную ночь» Бернеса, Высоцкого опять же, но и, как напутствие себе: «Бог да будет помощником в этом святом деле». И получила. Выходит, не всуе помянула? Без всякого повода, кажется, тут же косметику мне подарили медовую, «Тенториум». Это что? Простудилась и читала сборник «Рассказ-77», где один из рассказов – «Пихтовый сучок», про пасечника. И наконец уже начала набирать текст, понадобилась мне заповедь из Евангелия от Матфея. Помню со студенческих лет, есть точная ссылка у Толстого в романе «Воскресение».

Дипломные закладки оказались на месте, и вот что прочла между всем прочим: «Нельзя с людьми обращаться без любви, так же как нельзя обращаться с пчёлами без осторожности, им навредишь и себе». Позже об этом скажет тётя Нюра: «Не подумавши, зацепишь одну, а то раздавишь ишо, так и другие тогда зачнуть жалить». К ульям я подошла впервые, но про задымление или сетки уже не спрашивала, а дядя Яша готов отвечать на любой вопрос, даже нелепый: «Почему пчёлы много пьют?» И это объяснит, и другое. Показывая прилётную доску, говорит: «Если пчела прилетела тяжёлая, взятка у неё хорошая, ей трудно попасть в улей, и она ползёт по этой доске».

Когда расселись за столом все родственники, приехавшие поздравить Якова Андреевича, он начал свои военные воспоминания издалека. Почему-то с 31-го года, с раскулачивания Фурсовых начал. Дед у него был верующим. Перед империалистической войной даже в Иерусалим «ходил» и «на Афоны» (центр православного монашества, северо-восток Греции. – авт.), крест святой принёс. О ссылке дядя Яша впервые рассказал в 78-м году, дочери были уже взрослые. Жена тоже молчала до поры. Теперь, если спрашивают её, она важничает и дёргает мужа: «Не встревай». В Казахстане он оказался совсем молодым, ничего не понимал. «Глупой был», – объясняет нам тётя Нюра. «Не глупой, а порядку не знал», – дал укорот ей дядя Яша. С такой вдруг неожиданной горячностью, видно, давно ему приходится доказывать ей исконный ум их крестьянского рода. А тут случай подвернулся сделать это прилюдно. Может быть, ещё раз и навсегда?

Году так к 38-му он развернул свой рассказ назад, в детство, и замечательную историю вспомнил об отце, о смекалке его. Ещё раньше, когда положила перед ним диктофон, привычно положила, обыкновенно, кто-то из гостей сказал зачем-то: «Телефон это сотовый». Не обращай, мол, дед, внимания. Вот тут нам и явился степенный и неспешный ум и такт его фурсовский. Невнимательно, без обиды взглянул дядя Яша на стол, и не встрепенулось в нём никакого интереса к технике этой. Глубоко безразличны человеку дела наши мобильные. А бояться чего-то, так избоялся давно. Моя дочь в связи с фамилией и возрастом дедушки Яши сразу – молодец! – Фирса чеховского вспомнила. Только куда там Фирсу до Фурсова! И моложе тот был, и «баранку» в глаза не видел, которую Яков Андреевич ещё в прошлом году уверенно держал в руках.

Вот она, история его сермяжная из далёкого детства. Дословно привожу, без каких бы то ни было «надысь» и «кубыть», не было их. Как и не было обычных старческих пауз с причмокиванием – то ли для значительности по своей воле, то ли от склероза поневоле. Яков Андреевич хорошо слышит и отлично всё помнит. «Я учился в третьем классе. Зашёл к нам брат отца, говорит мне: «Яш, реши задачку». Отец тут же сидит, верёвки вьёт утром рано. Дядя рассказывает: «Вышла, значит, женщина из амбара, ветер был сильный, вырвал у неё из рук решето, и оно покатилось. Докатилось аж до сахарного завода, а туда 12 вёрст, понятно? Сколько, значит, разов решето перевернулось? Да, а решето само-то будет две четверти и два вершка с половиною». Что я должен сказать? Не помню, с чего начал считать, перемножил, переделил и отвечаю: «Вот, столько». Отец мой вперёд ещё: «Вот, столько-то». И у меня такая же цифра. А ведь он неграмотный совсем был, он в документах крестик ставил вместо росписи».

Спросила у дяди Яши, помнит ли он свой первый салют. Мы как раз вышли все во двор смотреть фейерверк над городом. Нет, не помнит. О первом артиллерийском салюте в Москве в честь освобождения нашими войсками городов Орёл и Белгород (5 августа 1943 года), конечно, знает, читал об этом в газете. А вот начало войны помнит, как вчера было. Начало это, когда «всё было смыто потоком великой беды», теперь есть у меня на магнитной ленте, оставлю на память.

Яков Андреевич был мобилизован в свои тридцать лет весной (тётя Нюра всегда уточняет – 16 марта) 1941 года в Литву, «на укрепрайоны». «Поехал я на станцию 20-го июня на машине. Услышал там: вроде война будет. В часть вернулся, мне сказали фары замаскировать и ночевать в кабине обумши-одемши. Я одну ночь ночевал, мне не понравилось, и 21-го лёг в палатке раздемши. А чуть свет – стреляет немец. От нас – два километра до границы. Слышно, как летит снаряд: фур-фур-фур, а потом – разрыв. Все-то готовые повскакали, а я без ботинок, руки трясутся, обмотки – два метра, пока прокрутишь... Видим, самолёты уже летят, за лес цепляют, а на них – знаки фашистские. «Э, – думаю, – что-то нехорошее».

Через полчаса дали команду «по машинам». Я бензин раздал, у меня – бензовоз. Солнце только всходит, половинка его запомнилась, и мы тронулись ехать. Отступать. Смотрю, на дороге уже машины битые. Прямо на пути – воронка метров шесть, проехать невозможно. Пришлось объезжать мимо горящего дома. Жар отсюда, слева, как тогда чую, – дядя Яша быстро коснулся лица там, где «чует». – Бойцы безоружные. Облепили мой бензовоз, как мухи».

Мысленно поправляю: как пчёлы, и вижу теперь навсегда утро 22 июня как несущийся сквозь огонь бензовоз и половинку солнца. Запись разговора с дядей Яшей Фурсовым первый раз я слушала ночью и, чтобы никому не мешать, звук сделала очень тихим. Не скоро, уже в седой темноте, когда птицы отважились редко посвистывать, услышала вот это: «А она возьми и начнись... война, значит». Развернула к себе будильник: циферблат светится – четыре ровно. Вот так.

Ходили мы на пасеку и с тётей Нюрой. Я настырно выспрашивала про любовь:

– Это правда, что дядя Яша почти каждую неделю писал с фронта?

– Писал.

– Где же письма, тёть Нюр?

– Пожёг он их.

– Почему, дядь Яш?

– Дитям то не надо знать, что в тех письмах было.

– А что, что было? Может, про любовь?

– Кажить такое... рази можно? – это она.

– Можно, да. – Это он.

Мне бы вспомнить фильм «Два бойца» или даже напеть: «Ты меня ждёшь, и меня эта вера твоя тёмной ночью хранила». Не получилось. Младшая дочь остановила: «Папа вот эту очень любит», – и спела песенку фронтового шофёра, легко так спела, по-детски: «Эх, путь-дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая».

Снова возвращаюсь к письмам: «Когда же это случилось?» «Пожёг он их» в 67-м, и тётя Нюра без запинки сообщает: «Мы тогда уже 29 лет вместе прожили». «Вы считаете?» – радуюсь я. «Да, ага…Считаю. Теперь уже 67 будет. Ещё один год, первый, неписаные жили (незарегистрированные)».

В 38-м у Фурсовых родилась первая дочь. Для молоденькой Анечки это было событием, которое затмило всё, даже войну. Когда я спросила, каким ей запомнилось начало войны, она выпрямилась, сняла платок, забрала волосы потуже в пучок, сложила руки на коленях и начала: «Как раз в ноябре 41 года Любочка заболела корью», – закашлялась вдруг, как поперхнулась, и замолчала. Потом успокоилась и опять: «Осень была суровая, корь, значить, прошёл, краснуха налетела...»

– А война, тёть Нюра?

– Про войну по радио объявили.

– Не помните, кому пришла первая похоронка?

– Браты мои, Симоновы, очень долго не писали.

Братьев было четверо. Двое из них – разведчики. Один стал к концу войны полным кавалером ордена Славы. Другой был убит в самом начале войны, известие об этом семья получила только в 44-м.

– Эвакуированные с вами жили? Окопы вы копали?

– Жили. Копали. Только у меня Любочка заболела...

Про пчёл она тоже не знает. И почему им, собственно, не летать? Фронт был за сто километров от совхоза Красноармейский, где ждала своего Яшу Аня Фурсова. Нелёгкую ношу солдата Яков Фурсов тянул, как привычную «работную» лямку, «ни в тыл не просился, ни судьбе под подол». Не пил с Господом чаю, просто повезло, как говорится, «извините, что цел»: всего одно лёгкое ранение и одна серьёзная контузия – подорвался всё-таки на мине шофёр. У каждого своя «прилётная доска»: «Меня всё домой тянуло», – говорит дядя Яша. Знает ли он, что у Высоцкого есть точно такая строчка? Не спросила, мне показалось, не здоровится ему или устал. А строчка, вот она: «Всю войну под завязку я всё к дому тянулся, но, хотя горячился, воевал делово».
Аня Фурсова с первой дочерью.
1940 год. В Воронеж мы возвращались засветло. Недалеко отъехали, когда я вспомнила, что не взяла фотографию Анны Алексеевны, где она с дочкой перед самой войной. Придётся просить среднюю дочь (родители живут с ней), чтобы выслала. Смотрела в окно, и не получалось отвлечься от Фурсовых. Ещё издали увидела пологие холмы, на них – белёсые, мшистые тени, скользят по траве лёгкими волнами. Это знаменитый степной ковыль. Никогда не видела раньше, только в кино, совсем недавно. Довелось ли Фурсовым когда-нибудь гулять среди такого ковыля, как у Шолохова, в «Тихом Доне»?

Насчёт фотографии я позвонила, когда закончила материал, и вышло не ко времени. Дядю Яшу положили в больницу на обследование. О том, что меня волновало, я всё-таки спросила: «Слышал ли Яков Андреевич Высоцкого, нравятся ли его песни?» Вот таким был ответ: «Да, ему нравится «дымилась, падая, ракета...»

Нет, это не он. У поэта есть другое: «Всё меньше вас, участники войны. Осколки бродят, покидают силы. Не торопитесь, вы и не должны – к однополчанам, в братские могилы». Галина КОРОЛЁВА.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.