Общество
Народ и власть. Куда податься узнику войны?
30.06.2004 00:00
В Новой Калитве лишь 18 человек из 162 сумели в судах доказать, что они являются «несовершеннолетними узниками фашизма».
Обиженные стучатся в «кабинеты власти», пытаются втолковать, что «фашисты не выдавали нам справок о принудительном содержании в местах заключения под стражу». А кто-то уже греет руки в этой бюрократической неразберихе, предлагает платные услуги за оформление документов...
30 марта 2005 года Президент Российской Федерации Владимир Путин подписал Указ №363 «О мерах по улучшению материального положения некоторых категорий граждан РФ в связи с 60-летием Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов». В нем, в частности, говорится: «... отдавая дань глубокого уважения, ветеранам войны, постановляю:
I. Установить с 1 мая 2005 г. дополнительное ежемесячное материальное обеспечение:
а) ... бывшим несовершеннолетним узникам концлагерей, гетто и других мест принудительного содержания, созданных фашистами и их союзниками в период Второй мировой войны, – в размере 1000 рублей…
д) бывшим совершеннолетним узникам нацистских концлагерей, тюрем и гетто – в размере 500 рублей».
Решение благородное, но, к горькому сожалению, для детей войны и молодежи тех лет оно обернулось разочарованиями и обидами. Почему и как это происходит? Вглядимся в историю лишь одного воронежского села.
• • • • •
Первого июня 1942 года жители донской слободы еще не знали, что их судьба уже предопределена лично Гитлером в Полтаве, где немецкие генералы вместе с фюрером обсуждали замысел летнего наступления. Им очень желалось расплатиться с Красной Армией за зимнее поражение под Москвой, хотелось рассчитаться окружением и разгромом советских войск на донских степных просторах.
Принятыми оперативными директивами, в частности, прямо предусматривалось: «2) достичь Дон от Н. Калитвы до Воронежа».
В этой Новой Калитве война вскоре заявила о себе жутким рёвом скотины. Её гнали набитыми земляными дорогами к речной паромной переправе. Гурты шли один в один. Из разговоров с погонычами выяснялось, что путь ими уже был пройден немалый – харьковские, полтавские, сумские, а теперь и воронежские, шляхи оставались позади. Следом схоже хлынут военные. Пехота, тележные обозы, машины-полуторки. Люди допытывались у бойцов: «Вы нас оставляете?» «Нет, на переформирование идем. Передышка».
Солнечным июльским утром всех заставил всматриваться в небо непривычный гул. То птичьей стаей с запада летели самолеты. Из сада на взгорье отозвались, «дзявкнули» зенитки. Куда там остановить вражескую эскадрилью! По 18, по 22, по 26 небесных «танков» одновременно утюжили переправу. Бомбы падали, рвались на берегу, на сельских улицах. В дыму пожарищ, в облаках пыли «солнца не стало видно». Женщины, подхватив детишек, кинулись – кто в погреба, кто за околицу, прятались по кручам и оврагам.
С десяти утра до самой ночи фашисты бомбили запруженную людьми, лошадьми, техникой Калитву. Вот что запомнилось живым свидетелям той поры.
«… По ярочкам кровь лилась в Дон».
«… По темноте вернулись с мамой домой, дедушка корову где-то разыскал. Подоили, молоком вечеряли. Просыпаюсь, светло, бабушка большую миску вареников держит в руках. Тихо в селе, петухи не кукарекают.
Сели за стол есть, а на пороге хаты – военный. Говорит не по-нашему, дедушка после объяснит: финн. Солдат в свою сумку, насвистывая, вывалил из миски наши вареники. Бабка в крик, дед остановил её: молчи!»
Так началась оккупация.
Новая Калитва на полгода оказалась вражеской линией фронта. В одночасье немцы отселили, попросту говоря – выгнали, как скот, жителей нижней приречной части села. Хлеб из печи даже не давали вынуть. Большинство приютились на взгорье, в уцелевших постройках колхозных и машинно-тракторной станции. Женщины пытались пройти на свое подворье, взять продукты, домашнюю утварь, одежку. «Стой! Партизанен!» Попадали под арест.
Матка! Яйки, млеко…
Новая власть утверждала новый порядок. Власть представляли комендатура и её комендант, сельская управа и её староста, жандармерия, полиция. В районном центре, каковым была Калитва, восстановили колхозы. Взяли всех жителей на учет. Заставляли выходить на работу в поле убирать урожай. Тех, у кого была домашняя живность, обязали каждодневно сдавать молоко, яички. Гоняли на берег Дона: по огородам там рыли противотанковый ров, траншеи, блиндажи. Устраивали оборонительные укрепления, ведь за рекой располагались наши, советские войска.
На работу выходили под конвоем. Без разрешения комендатуры из села отлучаться нельзя. Ночью ввели комендантский час, предписывавший не выходить на улицу.
Шаг в сторону – окажешься саботажником, партизаном. Попадешь под арест, под расстрел.
Приказы были не просто угрозой.
На ближнем хуторе Новой Мельнице ночью исчезли, будто сквозь землю провалились, немецкие часовые. Фашисты забили тревогу. На пустыре собрали всё население. Толпу оцепили автоматчиками и держали под прицелом на солнечном пекле целый день. От женщин и детишек отделили стариков и мужчин. По одному выдергивали на допросы. Под плач родных увели под приречный обрыв. От расстрела людей удалось спасти сельскому учителю, знавшему немецкий язык. Он убедил-таки немцев, что местное население тут не при чём; он видел, что вечером солдаты сами покинули пост и их, видимо, взяли советские разведчики, появившиеся из-за Дона.
Хуторян домой не отпустили. Всех погнали в степь и разместили в овчарнике. Там они обретались до поздней осени под присмотром сначала немцев, а затем итальянцев.
Мальчишке Мише, сейчас жителю Россоши Михаилу Васильевичу Кривошееву, навсегда осталась в памяти фашистская шутка.
«Немцы-охранники приезжали, сменяя друг друга, на мотоциклах и лошадях. Кони крупнее наших. Разглядываю их, путаюсь тут под ногами. А фриц свернул соломенный жгут, ловко ухватил меня, петлю накинул на шею и поднял над землей. Я задыхаюсь, барахтаюсь, а он не отпускает. Хорошо, бабушка увидела и заголосила. Люди сбежались, подняли крик. Полузадушенного кинул немец меня им под ноги».
Держали всех впроголодь. Питались, по существу, подножным кормом. Рядом колосилось пшеничное поле. Рвали и вылущивали колосья, варили зерно. Молотый фураж, старый припас для овец в кладовке обнаружили. Обрадовались.
А в Новой Калитве появились саботажники, вредители. Немцы обнаружили, что молоко разбавляется водой. Не проявляли старания люди на принудительных работах. Государственный архив Воронежской области хранит распоряжения оккупационных властей, подобные этому:
«31 августа 42 года. Всем старостам Н-Калитвянской волости. Имеются случаи со стороны населения, связанного с партизанами, порчи телефонной линии, принадлежащей командованию Германских и Итальянских войск. Настоящим объявите под расписку через бригадиров всему населению, что за обрыв проводов кем бы то ни было, порчу оборудования связи, будут расстреливаться заложники того сельского Общества, на территории которого произойдет обрыв или порча телефонной связи».
Вредителей начали искать среди комсомольцев и коммунистов. В Новой Калитве карательным отрядом «СС» были арестованы свыше двухсот человек из числа местного партийно-хозяйственного актива и эвакуированных. Каратели без суда и следствия расстреляли десятки невинных людей.
В арестантах была комсомолка Прасковья Федоровна Полкопина.
«Взяли меня полицаи в середине октября. В камере встречает знакомая Настя Жигайлова. «Чи цэ ты, Паша?» Сидели здесь Хеша Харитонова из хутора Голубая Криница, дедушка Сергей Васильевич Скрыпников, женщина-военврач, сын старосты из Цапково Игнат, его отец прятал красноармейцев, выбиравшихся из окружения. Дня три держали. Вывели. Машина тупорылая, кузов под брезентом. Нас туда, как котят, кинули. Мама узнала, что меня увозят, принесла фуфайку, платок. Холодно уже, а мне при аресте даже одеться потеплее не дозволили.
Оказались мы в концлагере на хуторе Белый Колодец Богучарского района. Военнопленных держали, как скотину, в открытом базу за колючей проволокой. Нас поместили в хлев, в одной половине которого стояла печка. Дедушка Скрыпников залатал подсолнечными будыльями пролом в стене, мы ему помогали. Все же теплее. Кормили бурдой. Хлеб каменный, хоть о дорогу бей. Мама приносила передачи. Говорила, что мимо военнопленных невозможно идти. Голодные, кричат, есть просят.
Раз в день конвойные итальянцы водили нас в «туалет» – в ближний овражек. Хочешь не хочешь, будешь терпеть до следующего раза.
Меня итальянец попросил написать ему песню «Катюша». Я ухитрилась оставить карандаш и клочок бумаги. Написала записку подружке. Когда передавала маме, заметил офицер, отобрал. А нас начали вызывать на допросы в глубокий блиндаж. Стены плащ-палаткой закрыты. Требовали называть комсомольцев и коммунистов. Я вспоминала тех, кто раньше ушел на фронт, кто перед оккупацией переправился за Дон – кого уже не было в Калитве.
Перед допросами прощались друг с дружкой. Ведь не все возвращались обратно. Среди нас были и мамы с малыми детьми. Малыши, случалось, умирали. От холода и болезней скончалась девочка у Тамары Дмитриевны Дубининой, моей односельчанки.
Когда со стороны Дона послышался орудийный гул, фашисты забегались. Мы тоже стали готовиться к худшему. Поубивают. Снег растопили в котелках, кое-как обмылись. Выгнали нас на улицу, скомандовали собираться в дорогу. Нашлись санки. Посадили на них четырехлетнего Юру Колесникова. По глубокому снегу, в холод повели нас в сторону Кантемировки. В Германию, наверное, собирались отправить.
В Первомайском к нам отважилась подбежать добросердечная женщина, сунула мне за пазуху горячий хлеб. Ночевали в школе хутора Атамановки. Холодно, но показалось – как в раю. Да еще люди принесли нам вареной картошки».
• • • • •
Схоже невыносимой была жизнь и в других оккупированных селах и городах. За неподчинение приказу о выселении с линии фронта гитлеровцы расстреляли и закололи штыками около семидесяти человек, среди них – 27 стариков и 18 малолетних детей, в Басовке тогдашнего Белогорьевского теперь Подгоренского района. Село сожгли дотла.
Везде действовал «новый порядок». Фашисты создавали лагеря смерти на всей захваченной территории. Вместе с военнопленными за колючую проволоку попадало и мирное население. Обращались с заключенными зверски, убивали их. Так, после освобождения Россоши на окраине города, где находился концлагерь, обнаружили «пять ям с трупами убитых и замученных советских граждан. В них – не менее 1500 казненных красноармейцев и мирных жителей, в том числе женщин и детей».
Эти факты – ответ тем, кто сейчас сеет в умы, прежде всего – молодых, подлую мысль. Мол, пановали бы мы сейчас красиво и припеваючи, если бы фашисты победили в той страшной войне. Нацисты разрабатывали и осуществляли другие планы. Земли Советского Союза в Восточной Европе намечали заселять немецкими колониями.
«Если мы хотим создать нашу великую Германскую империю, мы должны прежде всего вытеснить и истребить славянские народы – русских, поляков, чехов, словаков, болгар, украинцев, белорусов», – говорил Гитлер.
Что оккупанты с успехом и делали.
• • • • •
Неисчислимые жертвы принес народу фашизм.
Отдавать дань глубокого уважения пострадавшим государство обязано. Издавая Указ № 363, Президент поручил Правительству Российской Федерации «обеспечить выделение средств на финансирование установленного пунктом I настоящего Указа дополнительного ежемесячного материального обеспечения и определить порядок его выплаты».
Порядок выплаты как в Новой Калитве, так и по другим городам и весям Воронежской области, России складывается так. Гражданин должен предъявить в районное Управление Пенсионного фонда РФ справку о том, что он является бывшим узником нацистских концлагерей, тюрем, гетто и других мест принудительного содержания. Местные архивы в этом случае человеку мало помогут: документы об оккупации чрезвычайно скудны, списки концлагерей, а тем более «других мест принудительного содержания» неполны. Человеку остается одно: искать свидетелей и обращаться в суд. Если изложенные ими сведения оказываются убедительными, то нужный документ заявитель получит.
В Новой Калитве лишь 18 человек из 162 сумели в судах доказать, что они являются «несовершеннолетними узниками фашизма».
Кому-то повезло: есть архивные сведения о существовании концлагеря, живы свидетели...
Кто-то характером понастойчивей, тоже добивается справедливости так, как сам считает нужным, в меру своей совестливости...
Кто-то уже греет руки в этой бюрократической неразберихе, предлагает платные услуги за оформление документов...
Кто-то безнадежно машет рукой, решив, что власть, и государство в её лице, не впервой «пидманула, пидвела»...
Обиженные стучатся в «кабинеты власти», пытаются втолковать, что «фашисты не выдавали нам справок о принудительном содержании в местах заключения под стражу». Они говорят:
– Так что же мешает продумать этот механизм? Ведь неужели никому не понятно, что на всей оккупированной территории люди жили в режиме концлагеря! Пусть же наши заявления рассматривают не в судах, а в местных советах и администрациях. Есть ведь старожилы, которые помнят все, как было…
Увы, сытый голодного пока не разумеет. Петр ЧАЛЫЙ,
соб корр. «Коммуны»
Между прочим…
Вот уж действительно, сытый голодного не разумеет. Можно только посочувствовать нашему главному российскому социальному работнику Михаилу Зурабову.
Скажите, ну как этому защитнику бедных оценить значимость для ветеранского кармана нескольких сотен рублей? Он-то, наверное, и счет начинает с тысячи – так нагляднее и легче. Судите сами.
Газета «Ведомости» опубликовала сведения о зарплате главы Министерства здравоохранения и социального развития Михаила Зурабова. Так вот, он получает без малого 120 тысяч. И не рублей, а – долларов. И не за год, а – за месяц. Ну как после таких цифр разбираться в каких-то ветеранских копейках!…
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
