Общество

О времени и о себе. Возвращение

Во дворе у штабного флигеля громко и ликующе раздалось: «Победа, братцы!..» И засверкало, загрохотало всё вокруг. Полыхнуло небо россыпью разноцветных ракет, трассирующими в перехлест пулеметными очередями. Сержант Фома Фоминых, вскочив с постели, очумело стоял у распахнутого окна, смотрел на огненный фейерверк, верил и не верил в то, что наконец-то свершилось долгожданное.

Глава из документальной повести

Во дворе у штабного флигеля громко и ликующе раздалось:

- Победа, братцы!.. Наша По-бе-да!

И вслед – автоматная очередь, звонкая, залихватская.

Громко, многоголосо повторились возгласы:

- Победа, славяне!..

- Капут войне!...

- Добили зверя в его берлоге!

И засверкало, загрохотало всё вокруг. Полыхнуло небо россыпью разноцветных ракет, трассирующими в перехлест пулеметными очередями. И это – в полуночный час!

Незамедлительно в пустом зале особняка раскатисто прозвучала команда старшины химвзвода Егора Умнова:

- Взво-о-од! Подъем!

Сержант Фома Фоминых, вскочив с постели, очумело стоял у распахнутого окна, смотрел на огненный фейерверк в сопровождении салютной стрельбы, верил и не верил в то, что наконец-то свершилось долгожданное! Конечно, все ждали этого часа. Их полк стоял невдалеке от Берлина, в городке Фюрстенвальде, что в сорока километрах от столицы. Он тут, как и дивизия, выполнял свою задачу.

Хорошие вести доходят быстро. Узнали недавно о штурме рейхстага, о Красном знамени на нем, о захвате нашими бойцами гитлеровской канцелярии и что вот-вот последует полная капитуляция фашистских остатков. Ждали сообщения изо дня в день, с часу на час… И вот оно – салютно пришло.

- Чего истуканом стоишь? – толкнул Фому старшина Умнов. И, высунув в окно автомат, чесанул очередью в небо, как в копеечку.

- Неужто правда, а?.. – промолвил Фома.

- Как? – удивился с усмешкой старшина. – Разве маршал Жуков тебе лично не доложил? Все сделано! Не сомневайся, Фома - палата ума, а в ушах сквозняк, - вскинув в улыбке черные, слегка посеребренные усы, он сунул сержанту автомат: - На, стряхни сон салютом и давай, помогай мне. Будет сабантуй!

Вскоре в зале особняка на сдвинутых столах пошел пир на весь мир. Не жадничал кормилец старшина Умнов, много добра выложил и выставил из своего «энзе». А какую рационализаторскую смекалку проявил! Сам об этом сказал: мол, пропустил через спаренные противогазные коробки бочонок денатурату – и вместо вонючей, устрашающе-ядовитого синего цвета растирочной микстуры получил чистый, с приятным спиртным запашком крепкий напиток. Даже горделивые разведчики, что «квартировали» на втором этаже особняка, исчерпав свои запасы на своем застолье, заскакивали в зал к соседям и хлестали мировецкую «химичку» за милую душу.

- Вот и внес наш химвзвод заметную вкладчину в войну, - невесело пошутил сидевший рядом с Фомой хмурый, мало пьющий ефрейтор Петр Белохатка. – Не зря противогазы с собой таскали. Пригодились! – И высказался в том плане, что, мол, не мешало бы автору запатентовать изобретение, дав ему название «УХ!» - «Умнова химичка». – Может, и третий орден Красной Звезды ему дадут – для полного кавалерства.

- Разговор, сержант, между нами, и не вздумай передать его старшине, - попросил Белохатка. – Наш Егорий мастер подъегоривать других, а в свой огород подобное воспринимает с обидой.

Не удержался Фома, подсел к Умнову. Смеясь, пересказал ему мнение Петра Белохатки о полезном применении противогазов и его предложении запатентовать «УХ!». О возможном новом ордене упомянул.

У старшины дернулись усы:

- Умник какой! Ему что, мои награды глаза мозолят? У самого ведь «Слава» - носит, не стесняется… Воевали, как все, хотя поговаривают о нас, что химики только свои «мельнички» на ветру крутят. А мы и в атаки ходили, и переправы вместе с саперами строили, и чихвостило наш взвод не менее других. Чего же вякает ефрейтор?.. Ну ничего, я ему, елки-метелки, прочищу мозги!

Не очень-то прислушивался сержант Фоминых к словам старшины. От забористой «химички», шума-гама пирующей братвы голова пошла кругом. А через несколько дней он увидел ефрейтора за малоприятным занятием – тот чистил сортир.

- Я же тебя как человека просил, а ты!.. - Белохатка хмуро покосился на сержанта. – Теперь вот наряд вне очереди получил.

У Фомы шевельнулось чувство вины перед Петром. Промолвил в свое оправдание: мол, был сабантуй, врезали до чертиков, – чего не брякнешь в такой обстановочке.

- Ну да, - согласился Белохатка. – Коль пошла такая пьянка, можно вместе с огурцом и палец откусить… Ладно, чего мне обижаться? Сам в дерьме… - Спохватившись, взялся за лопату, договорил совсем уж непонятно: - И не очиститься от него, не отмыться…

После жестокого боя. Фото Анатолия Морозова.

Сержант Фоминых торопился. Приказом начальника штаба полка он направлен во временное распоряжение военного коменданта городка. Разговор с ефрейтором всплывет в памяти смутной догадкой спустя несколько месяцев, в день демобилизации, омраченной ЧП в химвзводе.

К тому времени в полку поубавилось «стариков»: отправились домой демобилизованные солдаты и сержанты, кому сорок и больше лет. Пришел черед прощаться с однополчанами раненным, контуженным воякам. Опять старшина собрал вечером общее застолье и попросил «именинников» подняться. С места встали сержант Фома Фоминых и ефрейтор Петр Белохатка. Последовала прочувственная речь о нерушимой фронтовой дружбе, скрепленной кровью и великой общей Победой, о боевых соколиках, улетающих в мирную жизнь на просторы неоглядных советских земель.

- Держитесь, елки-метёлки, на «гражданке», как подобает фронтовикам! - напутствовал старшина. – А на нас можете положиться. С честью будем охранять мир, выполнять поставленную командованием задачу на германской территории. Понимаем ответственность текущего момента. Немцы в городке шастают вокруг да около. Правда, все – цивильные, тихие и угодливые, но, поди, разберись, что у них на уме, о чем кумекают. Да и союзнички не так уж далеко отсюда, за Эльбой. Злятся, что не они, а мы взяли Берлин. Никто не знает, как поведут себя завтра, какое у них скрытое коварство.

«Во даёт, во режет! Так сильно подковался в мирной обстановке», - похвалил про себя старшину сержант Фоминых.

А мысли невольно подхватили его и понесли «соколиком» на Дон, в родное село, где его ждут - не дождутся мать, раненный на фронте отец, сестра Полина, другие родичи. Конечно, грустно расставаться с однополчанами. Но все же пересиливает приятное самочувствие, потому как сейчас, в данный момент, уже есть на руках документы о демобилизации – все чин-чинарем, на законном основании, а на душе – чемоданное настроение. И хотя на тебе по-прежнему бывшая в употреблении – «бэу» - шинель с сержантскими погонами, ты, братец-славянин, уже не вояка, ибо снят со всех видов армейского довольствия».

Никто не заметил, как и когда вышел из-за стола ефрейтор Петр Белохатка…

Напоследок старшина снова велел «именинникам» подняться. В руках его оказался фотоаппарат.

- Запечатлеем исторический момент… - нацелился объективом. – А где Белохатка? Позвать! А я пока щелкну для пробы. Раз, два…

За окнами в особняке громыхнул выстрел. Одиночный. Тревожный…

Через минуту в зал буквально влетел часовой, стоявший у входных дверей особняка и крикнул:

- Застрелился ефрейтор!

• • • • •

Минута прощания у ворот старинного, увитого зеленым плющом особняка вышла скомканной, с тяжелым осадком на душе – как у демобилизованного сержанта Фоминых, так и у провожающих его друзей-однополчан.

Никто не предполагал вчера за прощальным ужином, что рассвет выдастся таким скверным, дождливым. Конечно, осень не лето. В этом отношении Германия мало чем отличается от придонского села, куда предстоит победно возвратится демобилизованному фронтовику – сержанту Фоминых.

Нет, иная причина омрачила момент прощания, сковала разговор его участников.

- Так… Таким образом… Один ты, сержант, едешь домой.

Отвлекшись от тягостной мысли, старшина Умнов вынул из-под широкой полы плащ-палатки фляжку, попытался улыбнуться:

- Ну, Фома, палата ума… Давай напоследок… Карета, вишь, подана.

В неуставной обстановке он позволял себе шутливое, с подковыркой, обращение к подчинённым, при этом раскатисто хохотал, довольный своим остроумием. Теперь же кончики его чёрных с сединой усов лишь слегка вздёрнулись вверх.- Так что хлебни сам и передай борисоглебцам, они тебя проводят до поезда.

Старшина кивнул в сторону стоящих рядом стройных младших сержантов Бориса и Глеба, пополнивших химвзвод уже в конце войны. Юные, белолицые, схожие друг с другом и возрастом, и выправкой, полученной в сравнительно недавно оконченной ими полковой школе младших командиров, они с должным почтением относились к фронтовым ветеранам. Не обижались, когда старшина, обращаясь к ним, разумеется, в неуставной обстановке, называл их спаренно-однословно - борисоглебцы…

Фляжка пошла по рукам. Пили из горлышка молча. На закуску – раскрытую банку свиной тушёнки с воткнутым в неё штык-ножом – никто не обращал внимания. Банка стояла на капоте дрожащей от работающего мотора полуторки и потихоньку скользила по железу – вот-вот кувыркнётся.

Шофёр «кареты» - битой-перебитой полуторки – прерывисто засигналил, высунулся из кабины. На него сердито зыркнул старшина:

- Перестань! Не на пожар, ёлки-метёлки, спешишь!

- Ага… сами во как закалдычиваете, а мне, думаешь, приятно наблюдать такое интересное кино? – На толстомордом, в густой чёрной щетине лице шофёра мечтательно закатились глаза.

- Ты своё получил, - напомнил старшина об уговоре с водителем сапёрской машинёнки, согласившимся подбросить попутчиков к железнодорожной станции за фляжку «горючего».

- Дак я его уже того… израсходовал… А ежели серьёзно, то приказано заехать на склад и к восьми возвернуться. У меня своё начальство. Возьмите свой закус, а то…

Старшина показал разговорчивому шофёру увесистый кулак и, не нарушая круговой очерёдности, приложился и сам к фляжке. Вытер рот тыльной стороной ладони, крутанул головой:

- Хоть убейте меня – не пойму, что за дурацкая выходка!?

Сержанты молчали: они знали, что к этому вопросу сапёрский водитель полуторки, пулей выскочивший вдруг из кабины и подхвативший на лету упавшую с капота банку тушёнки, не имел ни малейшего отношения.

- Ладно, вы пейте, а я за вас подзакушу… Можно? – на чёрно-щетинистом лице шофёра улыбчиво сверкнули белые крепкие зубы.

Старшина Умнов махнул ему рукой:

- Лопай!.. – повторил задумчиво: - Убей меня – не пойму… Почему так поступил Белохатка? Ну, при боевых действиях в военное время можно просто списать с наличного состава и домой, как положено, сообщить: «Пал смертью храбрых», или там… «без вести пропавший», или… Были ведь всякие смерти – и пули шальные, и сердечные припадки, и панические отказы в самоконтроле при дурацком спуске курка… Помнишь, Фома, того лейтенанта-связиста… на Одере? Ему комполка мозги прочистил за необеспеченную связь с плацдармом и пригрозил трибуналом, а он, как девица-психопатка, – хлоп себе в голову… Ладно, война, говорю, была. А теперь, ёлки-метёлки, тишина кругом, немцы покорные… Полгода, считай, мирной службы у нас. Главное – цел. Живи – не тужи. Для него-то радость двойная. И живой, и домой собирался на законном основании – демобилизация по ранениям. Как и у тебя, сержант. Скажи честно, разве плохо вас двоих вчера провожали? Продталонами обеспечил сверх положенной нормы…

- Нормально, чего там, - кивнул Фома. – До Минска вместе бы ехали…

- Вот именно, - подхватил старшина. – Ехали бы, как и положено героям-победителям. Только теперь один отправляешься, сержант. Попутчик твой досрочно отправился к иному месту назначения…Небесному, как говорится… Что за фокус выкинул?

И у Фомы не выходили эти вопросы из головы. Такое непонятное ночное ЧП в химвзводе – самострел демобилизованного ефрейтора Петра Белохатки, награждённого за форсирование Одера орденом Славы, бойца степенного, молчаливого, малопьющего… Он и на вчерашних проводах сидел трезво. А потом, когда кто-то из ребят спросил, кто его будет встречать дома, где намерен работать, он промолчал, как-то тихо, незаметно ушёл.

Вскоре во дворе, точнее, в нижней части парка, раздался одиночный выстрел. Услышал его часовой у ворот. Нашли ефрейтора мёртвым. Рядом валялись сапог с правой ноги, карабин. Нетрудно было определить: приставил дуло к подбородку, пальцем ноги нажал на спусковой крючок. Такое позорное пятно на взвод, полк и целую дивизию! Попробуй теперь дать внятное объяснение.

Я заходил недавно в штаб полка, рассказал о прощальном ужине. Делом займётся военный прокурор дивизии. Короче говоря, отправляйся ты, сержант, к своему эшелону. Добирайся благополучно домой, приживайся там, «на гражданке». Коли приспичит – не паникуй, держи марку, кумекай. Это у тебя есть, война подучила, три года на ней, почти до самого Берлина дотопал. Хотя, конечно, и неприятности были – три ранения получил, особенно левая рука пострадала, пальцы не сгибаются в крепкий кулак, зато правая крепкая. Весь взвод это заметил, когда при форсировании Одера взрывом снаряда с плота был выброшен раненный в шею ефрейтор Белохатка. Он с трудом держался на плаву, его быстро уносило течение реки. Ты сбросил с себя шинель и сиганул в воду, догнал Петра, вытащил его на берег, куда и наш плот вскоре пристал… Потом – помнишь? Через короткое время командир дивизии самолично медаль «За отвагу» тебе на грудь повесил. Теперь их у тебя две.

Шофёр просигналил с кабины машины: дескать, пора ехать.

- Ладно, надо отправляться к поезду. Возьми на дорогу… - старшина поднял с земли объемистый вещмешок. – Тут консервы, колбаса, концентраты, хлеб и пара фляжек нашенской… Домой доедешь сытым, а там… Приедешь домой, напиши нам, как добрался…

Фома благодарно кивнул. Мелькнувшая было мысль о придирках старшины к Петру Белохатке – не они ли повлияли на отчаянный самострел ефрейтора? – мгновенно погасилась другой: что ни говори, а «кормилец» химвзвода знает своё дело. Ну, бывает, пошумит, взорвётся, подсунет кому надо ежа под хвост, наряд вне очереди даст, но не ради же злой прихоти, а по праву старшинства, с целью укрепления дисциплины. Коль надо, почему же не «прочистить мозги» тому, у которого они случайно съехали набекрень? Но не стреляться же из-за этого?.. И тут Фома вспомнил, каким хмурым был Пётр при разговоре о демобилизации, не ответил о встрече дома…

- Лезь, сержант, в кабину! Вещи – в кузов, - распорядился Умнов. – Давай обнимемся… А вы, - повернулся к младшим сержантам, - проводите его до станции, к эшелону, найдите там начальство, посадите в вагон, чтоб, ёлки-метёлки, всё было в ажуре.

Взглянув на часы, напоминающие по форме будильник средней величины, крикнул шоферу: - Трогай…

(Окончание в следующем номере).