Общество
Помни, веруй, гордись! Последний осколок
21.06.2008 09:32
На фронт 17-летний Ванюшка Поляков уходил из родного Ковалёва вместе с отцом. Вернулись они порознь: отец – истрёпанной похоронкой, Иван – с обильным «инеем» на голове да не вынутым из-под черепа осколком немецкой стали. Прежде чем наградить рядового Ивана Полякова осколком-«трофеем», 3-й Украинский фронт провёл своего наводчика-миномётчика через всю Европу, от Харькова до Вены, по всем кругам ада.
На фронт семнадцатилетний Ванюшка Поляков уходил из родного Ковалёва вместе с отцом. Вернулись они вродное Придонье порознь: отец – истрёпанной похоронкой, написанной комбатом между боями прямо на обороте обрывка немецкой трофейной полевой карты. Иван – с обильным «инеем» в стриженой голове да не вынутым из-под черепа осколком немецкой стали. Вот это память о войне!
Прежде чем наградить рядового Ивана Полякова осколком-«трофеем», 3-й Украинский фронт провёл своего наводчика-миномётчика через всю Европу, от Харькова до Вены, по всем кругам ада. Но ни украинский Днепр, ни австрийский Дунай в ту пору ещё не знали, что рано поседевшего юношу-солдата малюсенький осколок немецкого снаряда, боязливо не вынутый полевым хирургом из его головы, на целых пять послевоенных лет обездвижит у берегов родного Дона. «Носи, солдат, свой «трофей» сколько сможешь – авось сам выйдет, – сказал, прощаясь, хирург тылового госпиталя. – Лежит он на тонкой плёнке в трёх миллиметрах от головного мозга, трогать его никому не позволяй – опасно…». Но это будет сказано в неблизком ещё 45-м.
А до встречи с тем осколком шёл солдат к Берлину тяжкими вёрстами войны, одна из которых чуть было не оборвалась в бою за Ровно. Взрыв немецкой мины полоснул тогда по Ивановым ногам и безжалостно бросил его, раненного, в конюшню немецкого плена.
- Очнулся я в длинном сарае без дверей, где живой казалась только подстилка-солома, шевелившаяся от вшей, – вспоминает Иван Васильевич. – Пленные шевелиться не могли. Немецкие автоматчики у дверей при малейшем движении давали в сарай очередь, и пуля-дура всегда находила жертву в назидание. А снежная вьюга сквозняками гуляла над лежащими телами – снег не таял только на мёртвых.
«Снег» фашистского плена, впервые лёгший на виски Ивана в том сарае, так никогда больше и не растает, хотя память его не омертвела.
- Группа пленников, убив задремавшего часового, устроила побег. Поднялась тревога. Нас построили в шеренгу, и гестаповский начальник приказал каждого десятого расстрелять. Десятым в том смертном счёте оказался и я. Но гестаповец, ткнув в меня пальцем, пролаял: «Киндер!» На вид я, действительно, был похож на пацана, поэтому вместо меня расстреляли стоявшего слева…
Но меж смертью в лагере и смертью под пулями разницы не было, поэтому той же ночью пленники устроили повторный побег. Бежал вместе со всеми и «киндер»-солдат Ванюша Поляков, волоча сквозь пургу ещё не зажившие ноги. Бежал через поле, балки, овраги, пока обессиливший не уткнулся… в виселицу. Она стояла прямо у плетня, за которым тусклым светильником-каганцом теплилось окошко хаты. На стук вышла женщина и, бросив взгляд на виселицу, увела беглеца в горницу. В селе стояла немецкая рота, но пожилая украинка вместе с дочкой, ровесницей Ивана, восемь дней прятали у себя солдата, подлечивая его раны.
На девятое утро, нарядив беглеца в мальчишку, на подводе отвезли в гражданский лагерь близ фронта, рассудив, что оттуда легче будет пробраться к своим. Прощаясь, женщина просила Ивана вернуться за вещами после войны – в небогатом солдатском скарбе, спрятанном ею, был и комсомольский билет юного миномётчика. В этом месте рассказа по щетинистой щеке старого солдата впервые сбегает непрошенная слеза: очень жалеет он, что последующая контузия выбила из памяти и имя той женщины-спасительницы, и название украинского сельца с устрашающей виселицей над плетнём приютившей его хаты…
А в лагере, куда подвода привезла Ивана, полицаи-бандеровцы, гонявшие людей на рытьё окопов, распознав в пареньке «полумоскаля» – «слабо мову знае», – издевались над ним пуще немцев. После изнуряющей долбёжки траншей в мёрзлой земле ночами его заставляли топить землянки, где обитали охранники. Но недолго терпел Иван бандеровские издевательства. В одну из ночей, пожарчее растопив печки полицейских землянок, Иван прикрыл трубы заслонками и накрепко подпёр двери деревянными чурбаками: «Пусть подыхают, собаки, в угаре!»
У передовой линии советских окопов Ивана накрыл шквальный огонь в спину и родной русский перемат после крепкой зуботычины: «Ползи сюда, фриц, быстрее…» Потом, в землянке замполита, «фрица» накормили, переодели, дали автомат – обескровленной в затяжных боях роте любой свежий «штык» был не лишним. Так с той ротою теперь уже разведчик-связист Иван Поляков и дотопал через Румынию, Болгарию и Венгрию до самой Австрии.
В апреле 45-го, в ночь перед броском на Вену, Иван ушёл восстанавливать прерванную с очередным «Соколом» связь. Шёл «по проводу» вдоль железнодорожного полотна у самой кромки Дуная. Свиста своего последнего на той войне снаряда солдат за уханьем пушек не услышал. Услышь он его, вмял бы тело в чужую землю – глядишь, и послевоенная судьба его сложилась бы по-другому. Но не поклонился Иван тому снаряду, взрыв которого поднял его с железнодорожной насыпи и бросил в дунайскую воду.
Хирург полевого госпиталя вынул из тела Ивана горсть зазубренной стали, но последний осколок, застрявший в голове рядом с мозгом, доставать не решился: «Носи, солдат, «трофей», сколько сможешь…» И носил его Иван Поляков, казалось, целую вечность. Под пятую весну Победы тронул Иван пальцами немецкую зазубрину-отметину под колким «инеем» на голове, и упал на ладонь солдата «трофей» проклятой войны – её последний осколок. Маленький такой, в две спичечные головки. Показывая его жене, только и сказал: «Ну, теперь, мать, лежать не стану – теперь хоть снова пойду в атаку…»
И – пошёл. Сначала на курсы трактористов в Острогожске. Затем, на тракторе, по полям родного колхоза «Россия». Почти 40 лет трудового стажа «наездил» на тракторе бывший солдат, соскучившийся по работе и обездвиженный было последним осколком войны. Да так «наездил», что лучше его в районе сахарную свеклу, пожалуй, никто и не выращивал. К фронтовым «За Отвагу», «За боевые заслуги», ордену Отечественной войны добавились орден Трудовой Славы и орден «Знак Почёта».
В «перестройку» ушлые проходимцы умыкнули из этого «мешочка» самые дорогие знаки солдатской доблести. Прошёлся один такой мерзавец по ковалевским ветеранским дворам, сказывался сотрудником военкомата. Просил показать ордена: выставку, мол, в Лисках в музее Клуба железнодорожников готовим. Только после тех «смотрин» не вернулись в заветный «мешочек» медаль «За отвагу», орден Отечественной войны и орден Трудовой Славы. Только орденские книжки и остались от них.
На мою просьбу сфотографироваться при оставшихся орденах дед Иван категорично заупрямился:
- Не буду. Хочешь дывиться на ци причендалы – дывысь, а сниматься при них не буду.
Еле уговорил его «снять» не бедный солдатский «иконостас» рядышком с ним на крыльце дома. На полосе «Коммуны» все дедовы боевые и трудовые «причендалы» не поместились, и последнюю из наград я попросил взять в руки. Вот таким вот и запомнился мне он, простой солдат Великой войны Иван Поляков, – обочь своих заслуженных наград на крылечке отвоёванной им жизни.
