Общество
Прости нас, Господи... Дверь в стене Памяти
28.11.2009 09:55
Ты озираешься изумленно: как же так, душа-то молода и полна желаний! Ты лежишь в сквере за лавочкой и обрывками прошлого пытаешься вспомнить главное, потому что смерть уже дышит рядом…
В сквере у вокзала на газоне лежит человек - свернувшись клубком по-собачьи. На тротуаре возле лавочки лежит его палка, на лавочке - сумка. Издали он похож на кучу тряпья. Ноги, в башмаках и старых носках, торчат неуклюже и беззащитно, на засаленном пиджаке чудом сохранилась военная медалька. Жизнь выкинула – обычное дело…
Неподалеку пьют пивко молодые ребята и девушки. Один все поворачивается и смотрит на старика… Быть может, этому парню вот что померещилось: дверь в стене Времени, дверь в Памяти, и это кто-то из их компании лежит. Там, уже за гранью, куда по речке Времени не так уж далеко: немного потеряешь здоровья - его место займут болезни, и каждое из этих приобретений – навсегда, и дальше, в бессильном дрейфе по течению, будет только хуже. Когда несчастья накопятся до полного равнодушия, придешь на лавочку с удачей-бутылкой, согреешь душу ненадолго, а потом - ляжешь, уставший, на газон.
И вот она – дверь. Ты озираешься изумленно: как же так, только что все было совсем иначе, душа-то прежняя - молода и полна желаний, и всё ещё впереди, ведь смерти нет!.. Но силы покинули тебя, их не хватает, чтоб сопротивляться. Ты лежишь за лавочкой и обрывками прошлого вспоминаешь в пьяном полусне любимых людей, события; ведь что-то хорошее происходило в жизни, а ожидалось - еще лучшее. И пытаешься вспомнить главное, потому что смерть уже дышит рядом прохладой: речку своего детства, любовь женщины, рождение сына – теперь ты воспринимаешь это так реально, как никогда прежде, даже в самом эпицентре, много лет назад…
Ну да, любовь женщины, которая стирает все границы, и она, до последней реснички, - в твоей власти. От сережек и края платья до тайных застежек и детских снов. А у тебя от этого оголяются нервы, и ты вдруг начинаешь жалеть весь окружающий мир; плач наказанного матерью ребенка, собаку, которую хозяин щелкнул поводком, а она лишь жалобно моргает и опускает голову, не известно, за что повинную. Вон мужчина и женщина средних лет идут навстречу и ссорятся, и он сквозь зубы бормочет что-то матерное, а у нее покраснели глаза… Все вызывает блаженную жалость, так что и самому впору расплакаться.
Или вспомнится тот день, когда мы пошли всей семьей за Дон на озера (Донище, Калач, Никосное и еще одно, никак не вспомню название), и отец зачем-то взял с собой удочки, хотя какая рыбалка может быть в жаркий майский полдень? Зато луга там накрыло желтыми нарциссами, и тишина, от земли до самых облаков, была переполнена стрекотом кузнечиков в нежно-зеленой траве. Среди цветов стояли цапли, мы их видели потом и на берегу озера. А еще коршун безмолвно парил над лугом и озерами, а потом соскользнул по небесному куполу на лес километрах в трех от озера. До леса этого я так за всю жизнь и не добрался, хотя, по рассказам деревенских мальчишек, это настоящая дикая дубрава. Как в мультиках детства.
А еще там были жаворонки, почти невидимые в голубой бездне, в которую никаким коршунам не добраться, и пение их было нескончаемой безмятежностью.
Потом уже, когда мы вернулись в свою городскую квартиру и легли спать, этот день остался с нами и дышал рядом, заполняя сны легким эхом стрекота кузнечиков и пения жаворонков взахлеб, мерцанием воды с поплавком среди кувшинок, колдовской дубравой, синевой небесной бездны и беззвучным полетом коршуна.
Не помню, летал ли я в том сне.
Или вот: середина марта, а на дворе снег искрится и скрипит, минус восемнадцать, и город по самые уши завален сугробами. Ничего себе весна! Пьем кофе, жена подошла к окошку, посмотрела на зиму и спросила меня: а помнишь?.. Я сразу ответил: помню. Ты про то, как я на турбазе лыжу сломал?
Этот день был 25 лет назад, и невозможно было представить себе, что через столько лет жена подойдет к окошку, увидит во дворе чудесную зиму и спросит: а помнишь? - и я вспомню именно тот, ничем особо не примечательный, день незадолго до нашей свадьбы.
А вы думали, у стариков такого не было? Просто той женщины больше нет, она ушла и ждет его за стеной. Без нее вернулась птичья тоска - парить над озерами или пристроиться к косяку перелетному и, с холодком в груди, оставить все, что было в этом мирке, людей и предметы, запахи, пытаясь забыть все, за что колол стыд.
Отец моего друга сильно затосковал, когда умерла его жена. Дети стали взрослыми, и ему не о ком было больше заботиться - зарабатывать, беспокоиться о них, пытаться подправлять их судьбу. Он начал выпивать в одиночку, потом стал пропадать из дома, и все чаще. А однажды ушел навсегда.
Друг искал его. Слух был, что он умер в Ростове, возле вокзала. Друг мой с женой оделись в траурное и отправились в Ростов. Но в морге оказался другой человек. Где искать своего, еще живого?.. В Киеве? В Мурманске? В Хабаровске? Тысячи безымянных стариков помирают на неведомых дорогах. Куда-то тянуло их перед смертью, и, послушные этому зову, они исчезали из жизни близких. А может, он жив…
…Тени клубятся над спящим на газоне. А возле лавочки напротив – солидная компания, дамы и господа, провожают приятеля на поезд. Над ними - запах настоящих французских духов и дорогого коньяка; один из господ держит открытую коробку с конфетами, они чему-то смеются, дыша шелками и туманами. Две ауры рядом, но холодок вечности не касается ухоженных. К двери в стене они пройдут через вагон СВ, в дорогих часах и со стопкой кредиток в портмоне, и, наверняка, удивятся, что все это надо оставить у входа; лихорадочно начнут шарить по карманам и памяти – а что, это нельзя с собой?..
Как глава того района, на кладбище которого похоронена моя бабушка: он умер, и ему отгородили на кладбище огромную площадку - с теннисный корт. Гордые родственники приходят и, как простые смертные: выпивают, закусывают. Площадка их быстро заполняется новыми памятниками, и в теннис они не играют.
Чудак – земельный участок пытался пронести…
Представляю: осень, после долгого тепла пошли тихие дожди, и днем в квартирах горит свет, а если смотреть в окошко, то что-то стынет внутри, но без страха, и хочется с чем-то попрощаться и лететь куда-нибудь в прохладе, догадываясь, что назад уже никогда не вернешься. Или парить, как коршун над озерами за Доном.
Да какой тут полет, когда ясно уже, что вместо него – газон у вокзала. И молодые смотрят на лежащего человека брезгливо: алкашей, блин, поразвелось!.. Даже представить себе не могут, что он - свой. Все меньше ценности в чужом опыте, и когда-нибудь уже никто не будет знать, что конечный путь юных барсеток – никому не интересные мешки отцов и матерей.
У друга - семья, он много работает, часто ездит по селам Воронежской области и рассказывает, как угасает в них жизнь. В центре села она еще теплится, но по краям - как будто кто-то объедает хатки. Линии электропередач из года в год укорачиваются, и геодезисты сокращают маршрут, ориентируясь по столбам: на этой улочке за два года минус два дома, на этой – минус семь, минус четыре…
Иногда провода срезают и у живых. Срезавший рискует попасть под напряжение, но риск стоит свеч: взамен старушкиного электричества он получит наличные деньги за лом цветных металлов.
Наследства от старушек не остается никакого, кроме все того же лома алюминиевых тарелок и чего-нибудь не совсем трухлявого. Хаты их обычно тоже возвращаются в прах. Внутри их нет зеркал – за ненадобностью, там один и тот же запах, сумрак, иконки на желтом картоне и генеалогические рамы с фотографиями. Старухи не знают, кто с фотографий жив, а кто нет, и иногда пишут письма по слишком старым адресам и даже надеются на ответ, заглядывая вдаль с протертых своих завалинок – не идет ли почтальон. «Здраствуйтя дарагие Толя и Любушка, Нюра с детками, кум Василий и жене его Кате добраго здравия, а также Коля и Виталик, Наденька и плимяник Витя. Я исчо живая, толька ноги плохо ходют и глаза совсем не видят биз ачков…»
Фото Михаила Вязового.
Старушки солидарны, заходят проведать друг дружку и не позволяют умереть соседкам в безвестности, как это бывает в городе, когда только на запах начинают выламывать дверь узников безысходности. Так что души старушек спокойно бродят напоследок в своих земных владениях, зарастающих лопухами и юными побегами деревьев. Наверное, им это приятно.
Раньше они жили вместе с мужчинами, а потом девочки - направо, мальчики - налево. Потерявшихся мужей, племянников, сыновей своих старушки могли бы встретить в городе, если б сумели добраться. Обличьем они одинаковы, похожие на больных рыбок в заброшенном аквариуме. Их бесполезно спасать, можно лишь смотреть и примерять к себе, потому что никто не знает будущего.
Все будем возле той двери, и не важно, газон ли вокзальный или дорогая палата лучшей больницы…
Сходите, гляньте – он еще там, этот старик. Он еще жив.
Автор: Александр Ягодкин.
Источник: «Коммуна», № 176 (25410), 28.11.09г.