Общество
Размышления писателя. Об отце и Отечестве
30.05.2008 09:20
(Продолжение). Отец умирал по времени непродолжительно, но тяжело, – угас за три дня после третьего инсульта. Три дня он тягостно, надрывно дышал, и в сиплом, приближающемся к концу дыхании (во всяком случае, я так чувствовал) перемежались уже непроходимая боль, мольба, благодарность, улыбка, плач, покаяние, просьба о прощении, об освобождении от греха...
Что виделось ему, если только виделось?
(Продолжение. Начало в № 75, 76 )
3.
Отец умирал по времени непродолжительно, но тяжело, – угас за три дня после третьего инсульта. Три дня он тягостно, надрывно дышал, и в сиплом, приближающемся к концу дыхании (во всяком случае, я так чувствовал) перемежались уже непроходимая боль, мольба, благодарность, улыбка, плач, покаяние, просьба о прощении, об освобождении от греха...
Что виделось ему, если только виделось? Едва ли то были цельные картины. Скорее – рваные клочья их, осколки разбитого зеркала жизни... Лихорадочные промельки пережитого им, семьей, страной, – о чем мы не раз говорили, беседовали с ним.
В эти последние дни ему, воину на четыре года и гражданину на всю жизнь, может, во вспышках-промельках являлось, как поднимает и ведет свою роту в атаку, на штурм имперской рейхсканцелярии. Вместе с ним бойцы – сыны разных народов, и ни у кого камня за пазухой, и все братья по оружию? Или бродит поверженным Берлином и в маленьком проулке натыкается на музей с диковинными и даже драгоценными вещами, осматривает и все оставляет, как есть. Сработал в нем учитель-просветитель? Или же, эпохой обращенный в атеисты, он из глубока православно понимал, что на чужом горе не разбогатеешь, а если «око за око», то много ли их останется? И оставшиеся последние победные глаза – разве они увидят хотя бы тысячную долю земной и небесной красоты?
Не знаю, насколько разграблен был Берлин (жестокий исторический опыт приискал контрибуции самого разного, постыдного свойства – и деньгами, и полезными ископаемыми, и музейными сокровищами, и даже – отданными на попрание женщинами), но хочу сказать и о другом. Из великого множества встреч с фронтовиками, в том числе и с Иваном Одарченко, послужившим прообразом всемирно известной скульптуры в берлинском Трептов-парке – воина с мечом и со спасенной немецкой девочкой на руках, знаю, что наши воины, жизнью рискуя, а то и жертвуя, действительно выхватили из-под горящих плит гибели немало немецких детишек. И, конечно, для каждого дитяти не скупились отломить щедрее от пайкового ломтя.
Победы есть, добытые оружьем,
Победы есть, добытые душой!
(Только что они, эти победы? Роковое взаимоистребление духовно сильных европейских наций?. . Когда две континентальных державы, два великих и трагических народа непостижимо, по какой-то иррациональной игре слепых исторических сил, перемалывали друг друга, некий ничтожно-малый человек, будущий послевоенный американский президент, потирая руки, радовался: «Пусть они как можно больше убивают друг друга!»)
Или, может, в затемненном отцовом сознании, как на погасшем экране, вдруг мерцающе высвечивалось, как он, в председательскую свою бытность, на «ГАЗике» преследовал машину воров на колхозном поле, а ими оказались урви-молодцы из районного начальства, и они стреляли всерьез и не раз, словно из разбойных времен конца двадцатого века, к счастью, попав в шины колес, а не в грудь отца. Наивный человек! За кем он гнался?
Или, может, промелькнула перед ним чреда показанных всему свету бесконечных награждений печально беспомощных дряхлых владык государства? О неразумности погремушечного бума, компрометирующего власть и державу, писал он даже на самые верхи, криком крича, что, когда в песок и тупик уходят силы великой жертвенной страны, главным политикам не час обольщать себя наградными перезвонцами.
Или, может, наконец, последним зрением видел, как, густо, будто ублаженный хвост зверя из Апокалипсиса, валит дым из окон так называемого Белого дома, – глумливое унижение не только России, но и всего парламентского, цивилизованного мира.
На перетоке веков, на избыве советской страны вместо утренне-свежего корпуса государственников-преобразователей выкатилась с прелестными зазывами и посулами некая дерзай-тачанка, то бишь необольшевистский площадной танк, либеральный танк, танк-трибуна, она же колесница радикальных реформ во утверждение «лучезарного рынка свободы». На оной «колеснице» хватко, революционно угнездилась старо-ново-элитная бригада временщиков, обуреваемых жаждой власти, наживы, «иудиным комплексом» и даже искренним энтузиазмом, поверхностным из-за отсутствия корневого чувства сопричастности к историческим судьбам страны.
Этой несозидательной бригаде политобразованцев, радикал-реформистов градоглуповского замеса, с молодецкими приплясываниями зауряд-секретаря, вдруг обращенного в «российского гаранта»; этой не по фразе, а по сути внедемократической, вненародной компании поспешающие телерадиодекламаторы и сервилистские или корыстные перья освобожденной, да никогда не свободной прессы, тщились подыскать светски приятные определения, вроде команды реформаторов, борцов с тоталитарной системой, отвергателей привилегий (понятно, не своих – новоназначенных и раздутых, как нигде в мире).
Но словесные подменные подсовыши не могли изменить смысла происходившего – что было очевидным для отца, как, разумеется, и для всякого не забывшего про совесть человека. Мародеры остаются мародерами, здесь псевдонимы не срабатывают.
До гибели Российской империи был золотой век русской культуры и духовности. До развала советской державы тоже образовался неповторимый культурно-литературный материк. И был звездный полет Гагарина на космическом «Востоке», пусть и иной выси, чем духовные выси России. Мой отец и его товарищи в поколении чувствовали себя победителями. А я, его сын, и мои товарищи в поколении? Да, мы по уму и сердцу, по русской классике не могли принять, как, ломая кости, подвигалась советская власть (ибо она изначально разворачивалась на революционных, разрушительных началах). Мы думали о поступательных преобразованиях, достойных привести к действительному демократическому, земско-соборному благоустроению, с действительными правами и свободами народа.
Но нам и в дурном сне не представлялось, что на огромной территории державы к власти вырулят миллиардами распухшие нувориши, да еще в столь поощряемой форме поруки им подобных верхушечных специалистов рыночной госвласти. Как довесок к криминальному «бизнес-бронепроезду», зашустрит в административных коридорах новоявленный госчиновник, враз оценивший прелесть нетрудовых акций и без зазрения совести могущий болтать о либеральных ценностях, из которых самая для него ценная – безнаказанно воровать и набивать свой сейф-кармашек.
Один фронтовой поэт, хорошо знавший отца, подписал на своем сборнике пожелание мне «написать главную книгу – книгу о своем отце». И при жизни, и после кончины о нем сказано много уважения исполненных слов. Как об учителе, воине, землепашце, устроителе. Еще армейские газеты сорок пятого года опубликовали большие статьи «Рота Будакова против двадцати танков и фердинандов» и «Рота Будакова в Берлине». Позже о нем писали и в книгах, и в журналах, газеты посвящали целые полосы.
Сыновняя книга об отце – это, конечно, бесконечно более ответственно и серьезно. Человечество пишет об отцах и детях уже которое тысячелетие и вряд ли когда поставит последнюю точку. Написать же личную книгу об отце – редкому сыну удается. И если это случится – значит ниспослано на то благословенье.
(Продолжение следует).
