Общество
Шла война...
13.07.2007 00:00
Зловещий смысл слова «оккупация» прочувствовали на себе в июле 42-го – январе 43-го года жители донского правобережья Воронежской области. Помнят о том тяжком времени лишь старожилы. Среди них и Анна Кузьминична Петрова, в девичестве Иващенко. Ей за 90 лет. В комнате у бабушки – большой фотопортрет, который она иногда снимает, чтобы поближе вглядеться в лицо молодого солдатика в парадной...
Зловещий смысл слова «оккупация» прочувствовали на себе в июле 42-го – январе 43-го года жители донского правобережья Воронежской области. Помнят о том тяжком времени лишь старожилы. Среди них и моя собеседница Анна Кузьминична Петрова, в девичестве Иващенко.
Ей за 90 лет. Старость коротает в семье внука, в окружении правнучат. Живёт в доме, который «вынесла на своём горбу», – строила своими руками сразу после освобождения от фашистов. Прежний порушили бомбы-снаряды, а из землянки хотелось выбраться. Конечно, та её хата нынче, после капитального ремонта, приобрела современный вид в кирпичном наряде, но всё же остаётся своя.
В комнате у бабушки на простенке – большой фотопортрет, который она иногда снимает, чтобы поближе вглядеться в лицо молодого солдатика. Необычно красива его парадная форма.

Крестьянка Анна, дочь Кузьмы, с портретом отца,
которого ей не довелось увидеть живым.
«Цэ тато, – рассказывает крестьянка. Говорит, как все в здешней местности, вставляя в речь русские и украинские слова. – Забрали в армию до моего рождения. Служил в охране царя. Прислал маме одеяло и фотокарточку. Обещал забрать нас к себе. А тут началась германская война. На ней и сгинул. Живым я батька ны побачыла».
Родимое село Цапково третье столетие стоит на степовом взгорье у старинного тракта из Россоши на Богучар. Уездную, волостную, сельсоветскую прописку меняло не раз. Сейчас причислено к Новокалитвенскому поселению Россошанского района.
Из слободы дочь Кузьмы Андреевича Иващенко надолго отлучалась лишь однажды. В молодости посылали на торфоразработки, откуда она вернулась с мужем. Алексей Сергеевич был родом из недальней задонской Гороховки. Его вскоре тоже призвали на фронт – уже другой войны, Великой Отечественной. Пришел инвалидом. Вместе вырастили детей.
«Всю жызнь робыла. То на ферме свинаркой, то в поле. Ны одна сорочка на спыни от пота сгныла».
Расспрашиваю Анну Кузьминичну об оккупации.
– Боя как такового у нас не было. Днем и ночью наши красноармейцы уходили за Дон. Объясняли, что шли на переформирование. Потом их колонны стали бомбить самолеты. Мы прятались в погребах. Стихло ненадолго. Со стороны Ивановки вскоре поехали немцы на мотоциклах, грузовых машинах с пушками, на танках. Появились пешие. Сворачивали в сторону Богучара.
Некоторые останавливались на постой. Эти ничего плохого не делали. Корову доишь – прямо в кошаре дожидаются с котелками в руках. Похужело, когда по Дону пролегла линия фронта, а наше Цапково – в этой полосе. Военная комендатура показывала свою власть.
Гонят сюда военнопленных рыть траншеи, окопы, строить блиндажи. Выбегаем к грейдеру – вдруг своего увидишь. Сердечные – оборванные, в пыли. Жара. Просят хоть попить. Вынесешь, а немцы-конвоиры не подпускают, выбивают ведра из рук, выливают воду.
Раз оставили их на ночь в церкви. Женщины, те, кто рядом жили, решились покормить наших солдат. Набрали в корзины яблок, груш, положили хлеб, сухари, глечики с молоком взяли. Хотели передать через разбитые окна. А охрана окружила баб, повела в комендатуру. Там о чем-то поговорили и отправили назад. Двери церкви открыли и затолкали к пленным. Фрося Васильевна Овчарова-Замшина с дитем, в полтора годика, на руках оказалась тоже там. Солдаты расспрашивают, далеко ли Дон, где лучше перебраться через реку, если сбежать. А уже ночь, темно. Женщины – в слезы. Родные сюда подошли, маленькую девочку упросили отдать. Этих женщин партизанками посчитали, хотели расстрелять. Переводчик сумел всё уладить. Отпустили их домой в конце концов.
Немцев сменили итальянцы. Но порядки остались те же. Наше домашнее хозяйство быстро разграбили. Коров и телят забрали. Поросят порезали. Курам открутили головы. В огородах картошку копали, фасоль порвали.
В поле мы пшеницу косили, снопы вязали. В лесу дубы пилили. Бревна на блиндажи забирали.
Из хат выселили. В сараях осенью холодно. Хорошо, что смогли себе землянку вырыть. Грубку-печку в ней слепили. Верите, зимой шестнадцать душ в землянке спасались!
Установили комендантский час – с вечера до утра на улицу не показывайся. Паша Жигайлов и Иван Багринцев задержались, дело молодое, – их арестовали, избили. В наказание на двое суток привязали к столбу.
Грех говорить такое, но было – насиловали женщин, даже девочек-подростков. Не приведи, Господи.
Согнали однажды на площадь всех жителей села. А там уже виселица. Веревки с петлями висят. Рядом с ними на столе стоят трое мужчин. Пока людей собирали, арестанты попросили попить.
Кто-то из хлопцев сбегал, принес. Куда там! Конвоиры выбили ведерко из рук, пролилась вода. Зачитали громко, что это – коммунисты, партизаны. Два помоложе – Иван Будко и Яков Виткалов, а посредине – пожилой, отец Виткалова – Василий. Накинули петли на шеи, выбили стол из-под ног. Три дня не снимали повешенных.
Страшная война! Видела, как пленного застрелили. Бьется умирающий человек всем телом, как петух зарубленный
Бой за Цапково был тоже страшный. Мы трое суток безвылазно сидели в землянке. Слышим наверху стрельбу, взрывы, осколки по мерзлой земле – «лусь! лусь!»
Когда стихло, вылезли, встречаем наших бойцов – в полушубках, в белых халатах.
Радуемся. Кончилась вражья оккупация.
А война ещё не покидала нас. Свозили с полей и хоронили погибших. Побитые лежали, как снопы, – и наши, и немцы, и итальянцы…
На минах брошенных подрывались, калечились, гибли дети.
Вспомнишь – не верится, что такое смогли пережить...
• • • • •
Говорили с бабушкой о текущем дне.
От слободы в три сотни дворов остались крохи – редкие усадьбы по бугру. Малолюдье, на улице ни души. Животноводческие фермы в разрухе. Нет скотины-живности. Работать негде.
Без войны на глазах исчезает село, где веками поколения трудиться умели и петь любили.
– Я своё прожила, а как внучатам придется, что их ждет?
В святом углу у Анны Кузьминичны – иконы. Она на прощанье мне сказала:
– Устали люди жить без веры в душе...
Петр ЧАЛЫЙ,
соб. корр. «Коммуны».
Фото автора.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.