Общество
Судьба. Мертвая жизнь
23.06.2005 00:00
Верный признак смутного времени – брошенные людьми собаки и люди, брошенные жизнью и своими собратьями. Преданные нами «меньшие братья» наши сбиваются в стаи – так им легче выжить. Преданные ближними своими люди в стайные сообщества сбиваться не спешат, опасаясь повторного предательства. Труба за спиною этого человека – труба в никуда. И нынешняя жизнь Виктора Бондарева - тоже в никуда.
«Смерть живая – не ужас,
Ужас – мёртвая жизнь».
Алексей Прасолов.
В прошлой жизни Виктор Бондарев жил в солнечном Узбекистане. Пока не началась перестройка.
И жизнь его тоже казалась ему тогда солнечной. Трехкомнатная квартира в центре узбекской столицы, семья, любимая работа заместителем директора Ташкентского зоопарка – что ещё человеку нужно, чтобы хоть иногда мысленно не благодарить жизнь словами песни: «Я люблю тебя снова и снова…»?
Он и любил её до тех пор, пока в грузовик замдиректора зоопарка, вёзший сено четвероногим питомцам, не врезалась на въезде в город холёная чёрная «Волга». К счастью, в аварии той не пострадал никто, кроме машины. Но в те времена на «холёных и чёрных» ездили не абы кто, а знать. Знать, которая уже на заре перестройки примеряла себя к званию «хозяев жизни», считая остальных быдлом. В той лощёной «Волге» возвращался с пьяной компанией с загородного куража отпрыск самого министра внутренних дел Узбекистана генерала Яхьева. В ту пору легендарный Гдлян лишь только начинал шерстить «хлопковых баев», и они, не пуганные, считали себя выше аллаха.
На второй день после аварии в зоопарк к Виктору Бондареву пришли крепкие молодцы и с восточной деликатностью назвали за инцидент на шоссе умопомрачительные отступные. Сумма озвученных «отступных» превышала годовой бюджет всего зоопарка. И наивный в своей простоте Виктор Бондарев вместе с директором пошли искать правду в приёмной самого Яхьева. Две недели та приёмная не замечала ходоков в упор. К счастью, в те, советские, времена была дальновидная традиция – замами к национальным министрам назначали русских. Зам Яхьева генерал Колесников, выслушав ходоков, успокоил их: «Живите и работайте спокойно – никто вас не тронет. А таких аварий у него случается семь раз в неделю».
Человек на фото – не Робинзон. А труба за его спиною, ставшая его спасительницей, – труба в никуда. И нынешняя жизнь этого человека, Виктора Бондарева, – тоже в никуда. Мёртвая жизнь.
И есть у них ещё одно общее: не нужная теперь никому бывшая заводская труба шесть лет назад приютила в яме-коллекторе у своего подножья никому не нужного человека. Но были у этой трубы и у этого человека и другие жизни – прошлые, но нужные.
Успокоенный Виктор, уйдя в отпуск, уехал по путёвке в Трускавец, ещё не зная, что уже никогда не пересечёт границу Узбекистана возвратной дорогой. Позвонив из санаторного Трускавца жене, узнал от неё, что визиты тех молодцев в тюбетейках возобновились и к нему домой, и на работу. А нахальная деликатность их сменилась откровенными угрозами. Решив переждать смуту, Виктор из Трускавца приехал к матери в Борщово, что под Воронежем. Но подоспевшая к тому времени кровавая резня в Сумгаите и Фергане и вовсе отсекла ему дорогу к солнечному прошлому.
Продолжая жить в Борщово, Виктор устроился охранником на Нововоронежскую АЭС. Мать вскоре умерла, а Виктора позвала к себе в Воронеж престарелая тётка: «Старость мою доглядишь, а квартира тебе останется – родственниками ведь Бог обидел». Продав за бесценок материнский домик, Виктор переехал к тётке, Бога не гневил, ухаживал за родственницей на совесть, тратя вырученные за деревенский дом деньги.
Так продолжалось до тех пор, пока на пороге тёткиной квартиры, как черти из табакерки, не появились не весть откуда взявшиеся внучатые племянники. Уговорив старую женщину переехать к ним в Лиски, новоявленная родня быстренько продала её воронежскую квартиру, а Виктору помахала рукой. Ещё не зная, к кому и зачем, потянулся в Лиски и Виктор, оставленный жизнью на её ветреном перекрёстке. На этом стылом перекрёстке и пересеклись случайно наши с ним дороги.
Работящего и ещё крепкого мужика за два года до пенсии удалось устроить на одно из лискинских предприятий, выхлопотав ему место для проживания в одном из служебных помещений. До пенсии он доработать успел, но «прихватизировавшие» предприятие «новые русские» «прихватизировали» и его дальнейшую судьбу, выбросив вчерашнего работника на сквозняки новых перекрёстков жизни. Сняв со сберкнижки первые пенсионные, Виктор потянулся в некогда родной, но ставший в одночасье зарубежным, солнечный Ташкент.
Радости от предвкушения встречи с семьёй хватило лишь до приграничной с Узбекистаном станции. Здесь, в пересадочной вокзальной сутолоке, местная шпана лишила Виктора всего нажитого в России скарба, уместившегося в тощей дорожной сумке. В сумке той остались и все документы бедолаги. И перед ним, беспаспортным, бывшая Родина хладнокровно опустила пограничный шлагбаум… Проводницы, ещё не успевшие заматереть в меркантильной чёрствости новой жизни, помогли Виктору вернуться назад, в Лиски. Так начала бесцеремонно примеряться к нему жизнь бомжа – жизнь в никуда…
Набор средств выживания у российских бомжей не велик: вокзалы, попрошайничество, свалки, подвалы… К вокзалам, лишившим Виктора бумажек, без которых ты в России букашка, у него стойкая аллергическая неприязнь. Попрошайничать претила стыдливость, доставшаяся в наследство от прошлой, солнечной, жизни. Свалок сторонился принципиально. Поэтому его жизненная одиссея могла бы стать уникальным методическим пособием по выживанию для эмчеэсовцев. Или совестливым руководством по законотворчеству для думских и правительственных деятелей, орущих за Садовым кольцом о человеческих приоритетах национальных программ.
Жизненная программа Виктора Бондарева состояла впредь из одного пункта – выжить, не потеряв достоинство. Выживать удавалось, но с достоинством оказалось сложнее… На эту вещь, не заметную для других, походя и намеренно наступали подошвами по волчьему принципу спешно выстроенного общества-стаи: не своё – не болит.
Временным прибежищем новоявленного бомжа сделалось здание заброшенной заводской котельной с вынесенными окнами и выдранными полам. Укрывшись тряпьём, спал прямо на бетонном полу, подстелив рваный матрац, найденный здесь же. В дачные сезоны подрабатывал на ближних дачах за чашку супа и кусок хлеба. В заводской столовой одни делились остатками кухни, другие гнали взашей, выбрасывая остатки на помойку или свиньям. Люди посердобольнее делились старой одеждой. В межсезонье собирал бутылки и пивные банки из алюминиевой фольги. Без помощи налоговиков Виктор неожиданно обнаружил, что у лискинских коммерсантов и цена на сдаваемые бутылки и алюминий может быть разной: если ты с виду бомж, то и платили по низшему прейскуранту. В докучливые морозные ночи Виктору приходилось не раз покидать свою котельную и согреваться в подъездах ближнего посёлка: «Пробежишь туда-обратно – согреешься, а там и ночи конец».
Пытаясь выправить паспорт, чтобы получать пенсию, стал собирать многочисленные бумажки. Добрым словом поминает помощника районного главы Анатолия Есина, не раз помогавшему ему с запросами и пособиями. Вернувшись однажды с очередного «бутылочного промысла», своего жилища Виктор не обнаружил – котельную снесли и вывезли на свалку вместе с его нехитры скарбом и бумагами на так и не полученный паспорт. Продолбив дыру в бетоне, скиталец перебрался в яму-коллектор у подножия уцелевшей трубы.
Своим жилищем в «преисподней» доволен: «Знаешь, у меня тут, как на полюсе: от труб горячо, с другого бока – иней». Виктор показывает обожженные о горячие трубы руки и улыбчиво приглашает в свою подземную «квартиру». В узком штреке-«квартире» передвигаемся на четвереньках. Её «интерьер» – думцам бы и правительству нашему! Ворох тряпья на ржавых трубах – постель бедолаги. В мятых пластиковых бутылках запас воды. На шпагате сушится постиранное в Дону бельё. Свеча в выщербленной плошке. Горшок с чахлым комнатным цветком («Подобрал осенью у посёлка – жалко стало»)– единственное здесь живое существо, кроме хозяина и крыс. («Живность не голодная – не досаждает, уживаемся»).
На лоснящемся матраце – свежие номера газет: «Комсомолка» и … «Коммуна». Перехватив мой недоуменный взгляд, Виктор поясняет: «Читаю иногда – нужно ж знать, что в мире делается».
О «делающемся в мире» житель подземелья имеет своё суждении: «Жаль вот партии подвинули – скучно жить будет». Реформу ЖКХ не приемлет в корне: «Скоро на меня весь народ похож станет». Спрашиваю о проблемах. Со здоровьем проблем нет: за шесть проведенных здесь зим серьёзно не болел ни разу. Сокрушается по поводу утраты самого дорогого для него: глубокой осенью местные недоросли, резвясь, выпотрошили его «квартиру», сожгли два свитера и куртку. До слёз жалеет новенькие самовязанные шерстяные носки – нынешними морозами войлочная обувь без них не спасала.
В который раз завожу разговор о паспорте, без которого пенсию не получишь. Её, по нашим прикидкам, должно бы «накапать» за эти годы тысяч на 80. Виктор соглашается, но по его комментариям вижу, что паспортом он заниматься не будет: «Муторное это дело – доказывать в своей стране, что ты живой и кому-то нужен».
Прощаясь, говорит, что часто видит в снах свой ташкентский зверинец. А может, Россию он нашу видит, ставшую сплошным зверинцем?
… Люди, выброшенные жизнью на свалки, в подвалы и «преисподние» – порок государства и трагедия не только этих людей, но и общества. Мимо них мы проходим каждый день, стыдливо отворачиваясь от их неухоженности. Года три назад в таком же лискинском колодце закончилась жизнь вице-чемпиона Европы по боксу, мастера спорта международного класса Леонида Решетняка, загнанного в «преисподнюю» жизненной неустроенностью и человеческим равнодушием. Не слишком ли бездумно-расточительна демократическая Россия к судьбам и жизням своих сограждан? В поисках национальной идеи мы забыли, что спасение нации – и есть искомая национальная идея. Николай КАРДАШОВ,
соб.корр. «Коммуны».
г.Лиски.
Фото автора.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
