Общество
Судьба: мой друг работал врачом на «Скорой помощи». Ничего, кроме пива
04.03.2005 00:00
...Мой друг работает врачом на «Скорой помощи». Он ненавидит рекламу пива и клиник. Человек образованный, любит Бунина, Сарояна и Набокова, но реклама та провоцирует его на пылкие речи об умышленном истреблении страны. Мой друг – алкоголик, и рассказы его страшны. Но я их терпеливо слушаю, потому что они – часть единственного лекарства. ...Мой друг работал врачом на «Скорой помощи». Он умер в 37 лет в чужой квартире. Утром нашел остатки дешевого портвейна в бутылке, допил этот портвейн, закурил умиротворенно, сказав: «Ой, как хорошо, Господи…» Лег - и больше уже не поднялся. Где-то на полках у меня в кладовке лежат две кассеты с записью его песен. Потому что другом мой был еще и бардом...
Мой друг работает врачом на «Скорой помощи». Он ненавидит рекламу пива и клиник. Человек образованный, любит Бунина, Сарояна и Набокова, но реклама та провоцирует его на пылкие речи об умышленном истреблении страны.
Мой друг – алкоголик, и рассказы его страшны. Но я их терпеливо слушаю, потому что они – часть единственного лекарства.
Сорванная резьба
Начинаю видеть: ночь, дождь, парк. Я стою и мокну, опираясь на дерево. Я жив. В руке дипломат. Начинаю понимать: это чужой город.
Днем у нас был банкет. Да, банкет, соответствующий зарплатам, и я пил только пиво, а потом сказал: не, спасибо, мне хватит. Такой умный. И все сослуживцы подумали, что я не алкоголик.
После банкета меня соблазнил приятель. Ничего страшного, всего по кружке-другой, под душевный разговор. Ничего, кроме пива. Жена от него ушла, и разговор долог. Через какое-то время я понял, что домой нельзя – я пьян, жене опять горе. Надо куда-нибудь, и там протрезветь. В деревню, к тетке. На автобус
.
И вот стою здесь: тяжело пьян, и сознание мое приоткрылось только благодаря холоду и дождю. Где я? Какой-то городок – за деревьями огни и транспорт. Значит, я куда-то уехал. Но не домой и не к тетке. И на этой дороге я потерял все деньги и не сумел вернуться домой.
И что? Надо куда-то идти, искать пристанище. Найти автовокзал – я ж, наверное, сюда на автобусе приехал – и там перекантоваться до утра. А утром домой.
Бреду в сторону огней. Вдруг в кармане бумажные деньги – не зарплата, нет, зарплате хана, – и улица рядом, люди живые, вот киоск: два пива, будьте добры. И сигареты, слава Богу, не промокли.
Зарплату сегодня выдали наконец-то. Или это уже вчера? Господи, пощади меня. Но мне нельзя не похмелиться. Я брошу. Вот только сейчас слишком нестерпимо жить. Мне надо сесть, сделать несколько глотков, покурить и собраться в одно целое. Самое главное – сгрести ошметки души, согреть их хоть как-то. Вспомнить что-нибудь. Потом смогу вздохнуть, почувствовать себя уцелевшим, взбодриться и принять какое-то решение. Хоть немножко воли, но для этого – пиво. В меру, в меру. В кармане еще есть какие-то деньги; может, их хватит, и тогда утром я сяду на автобус и вернусь домой. Куплю билет и уеду. А может, и нет у меня никакого дома и семьи? Может, они – всего лишь пьяный сон о красивой загробной жизни, а настоящее – вот это, черное?
Кажется, уже глубокая ночь. Там, дома, жена сейчас не знает, жив ли я. Зато знает наверняка, что был пьян и канул. Унесла нечистая. Молится. Чтобы что? Вот здесь, в карманчике рубахи, лежала долгожданная зарплата. Ее больше нет. И смысла жизни нет, и никакой надежды, что провал последний. Один из них будет смертельным, и о дате его уже знают на небесах. А жене, курящей на кухне сигарету за сигаретой, остается гадать об этом, молиться и знать только одно: все снова разрушено. Все, что создавалось с последнего раза, что склеивалось и прибивалось хотя бы наперекосяк. Будто живем в регионе торнадо. На сколько разрушений хватит сил, неизвестно. Может, и наступила уже пора повеситься.
Не хочу представлять, о чем она думает. Но я и так знаю, как дом заволакивает мрачная тишина: вернется ли. Пора ли выть или есть еще надежда. Представляю, как можно сгореть от ожидания. Как найдется тело. Я найдусь. Может, уже с трупными пятнами. И как им жить потом. Дойдет ли жена до паперти, а дочь до панели. Чем будет сын промышлять на жизнь, в которой у него еще нет профессии.
С каждым провалом дома прекращаются любые недоразумения и мелкие споры. Их поглощает одна общая беда. Ищут, как обычно, – больницы, вытрезвители, морги… Я опять сорвался с этой гибельной скалы и повис на тросе, а у них остается все меньше сил держать меня молитвами. А трос все тоньше. И когда-нибудь в одном из моргов скажут: да, он здесь.
Ради теплого, душевного расслабления все ходишь и ходишь к проруби. Скала, прорубь – хоть горшком назови. И почти всегда соскальзываешь. Но удовольствие все короче. Остается мука; день, ночь болтаешься в проруби, сволочь, периодически согреваясь чем-то на минуты, а потом опять мрак и холод, и черви подступающего морга грызут твой мозг.
Да я брошу, брошу! Ну дайте же мне подумать! Дайте волю собрать. Два глотка. Ну, две бутылки. Пока – через любые унижения, хоть на паперть, потом я снова стану пристойным членом общества и все восстановлю.
Зачем было разрушать?.. Спросите что-нибудь полегче.
Скольжение
Я нашел автовокзал (он оказался недалеко), купил билет и вполне уютно устроился подремать в зале ожидания. С пивом, потому что от издохшей моей зарплаты немного осталось. Я думал: месяц назад к жене приходила подруга. Просила занять 300 рублей: надо хоть что-то купить детям к школе. Нищета. И вот сижу я, пропивший, просвистевший две с лишним тысячи. И мне еще надо выбраться – дождаться автобуса и доехать.
Пиво. Только пиво.
Умрут они без меня. Будут где-нибудь просить триста рублей, чтоб хоть чем-то позавтракать.
Но в душе уже немного спокойней и теплей от пива. Я еду. Дьявол забыл обо мне, и кошмар скоро кончится. Я ведь хороший и муж, и отец; вот увидите – я искуплю…
…Задолго до пробуждения я понял, что сплю в трезвяке. Коллеги с соседних топчанов периодически вставали и стучали в дверь насчет туалета. И я, отупевший, стучал. Потом стоял босиком на каменном полу, залитом мочой. Кто б думал о сифилисе, туберкулезе, СПИДе… Я мразь, и моча для моих ног уместна. О, б-блин! Не доехал. Наоборот, соскользнул еще дальше.
Господи, когда наш брак заключался там, на небесах, я читал в божественной книге, что жена моя всегда будет со мной. И мне снился сон: наши босые следы рядом на песке. Но сегодня я вижу только один след. Почему Ты позволил ей покинуть меня теперь, в самые трудные дни?
И Господь отвечает: она не оставила тебя. Ты ведь жив еще. А след один, потому что в эти дни она несла тебя на своих плечах. Погибают те, за кого устали молиться. Не пей больше, пожалуйста.
Милиционеры с печальными глазами. Вещички. Я тих и болен, и прижимаю руку к сердцу, чтоб меня не томили и выпустили на свежий воздух. А то помру в трезвяке, и у них будут проблемы с трупом.
Юлиус Фучик – ну да, про репортаж с петлей на шее. Фашизм, да. Смерть. А кто знает про фашизм алкоголя? Про тех-то все много раз смотрели кино и читали в книгах. А кто видел скрытые бедствия миллионов одиночек? Эпоха большого фашизма кончилась и проклята. Эпоха алкоголиков не прерывается ни на секунду.
На свободу с грязной совестью я вышел через два часа. За последние сорок рублей, которые остались в кармане от зарплаты. Я не смогу купить билет на оставшуюся мелочь. Первое – на свежий воздух, второе – продать бы куртку или дипломат, чтоб купить бутылку пива. И билет. Я должен вернуться и не соскользнуть еще дальше. Но мне нужны хоть какие-то силы. А их нет. Совсем.
Цель одна: добраться домой. Как угодно. Две ночи, день и утро меня ждут с работы. Молятся, звонят по моргам и умирают от безысходности. Они все отдадут. Прошу Тебя, Господи, – довези и помилуй.
Денег нет, но у вокзала стоят частники. Триста рублей! Надо же, те самые. Хорошо, поехали. Но деньги там, дома. Да вы не смотрите, просто у человека ситуация. Вот ксива – врач я. На «скорой» работаю. Видите, причиндалы врачебные в дипломате… Но давайте так: вы мне стольник дайте в долг, я в машине пивка попью, а дома отдам вам четыреста. Ладно? Очень нужно…
Все. Поехали. • • • • •
Мой друг работал врачом на «Скорой помощи». Человек образованный, любил Бунина, Сарояна и Набокова. Он умер в 37 лет в чужой квартире, чем сильно огорчил непутевого хозяина той квартиры. Просто утром, со стоном едва поднявшись с раскладушки, нашел он остатки дешевого портвейна в бутылке, допил этот портвейн, закурил умиротворенно, сказав: ой, как хорошо, Господи… – лег и больше уже не поднялся.
Где-то на полках у меня в кладовке лежат две кассеты с записью его песен. Потому что другом мой был еще и бардом. Они оказались у меня случайно, и я никогда не слушал эти записи. Не хочу лишнего груза на совести.
Александр ЯГОДКИН.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.