Общество
Судьбы людские.. Как моряк в небо полетел
17.07.2008 09:49
Ветеран Воронежского конструкторского бюро химавтоматики Алексей Михайлович Михайлов – фронтовик, который воевал на море, на земле и в небе, а после войны создавал двигатели к космическим ракетам. Он вспоминает. «Когда Германия напала на нашу страну, я служил во второй бригаде подводных лодок в Севастополе. Около трёх часов ночи прилетели самолёты и начали бомбить береговую линию…»
Ветеран Воронежского конструкторского бюро химавтоматики (КБХА) Алексей Михайлович Михайлов –заслуженный человек. Он – фронтовик, который воевал на море, на земле и в небе, а после войны создавал двигатели к космическим ракетам. Он вспоминает.
- Когда Германия напала на нашу страну, я служил во второй бригаде подводных лодок в Севастополе. Около трёх часов ночи прилетели самолёты и начали бомбить береговую линию. В свете прожекторов стали видны парашюты. С их помощью немцы спускали магнитные мины. При соприкосновении с водой они отсоединялись и шли на дно. А стоило кораблю пройти рядом, как от его магнитного поля мина приводилась в действие.
Позже налёты продолжались почти каждую ночь. Держать запасы торпед в бухте стало опасно. Наш флот ушёл в кавказские порты, а для пополнения боезапасов нам выделили самоходную баржу, с помощью которой мы доставляли торпеды с берега на корабли. Сам я к тому времени закончил школу торпедистов и хорошо знал эту технику. Под бомбёжкой и обстрелами мы ходили на барже как на пороховой бочке.
Знаменитая севастопольская оборона продолжалась около года. 6 июня 1942 года началось последнее, решающее, наступление немцев. Бомбёжка и артобстрелы шли непрерывно. Значительная часть наших кораблей была потоплена или выведена из строя. Люди-то остались, а кораблей – нет.
Морякам, уцелевшим в сражениях, предложили пойти в сухопутные войска. Я согласился. И стал, заметьте, разведчиком.
• • • • •
Сформированная под Куйбышевым, наша 253-я стрелковая дивизия была направлена на Северо-Западный фронт, под Старую Руссу. Кругом – лес да болота такие, что ни землянку, ни окоп не вырыть. Даже на передней линии приходилось жить в шалашах. Мы разведывали порядки вражеских войск, дороги, подходящие к передовой, ближайшие аэродромы, а также делали вылазки, чтобы взять языка.
Помню, стояли сильные морозы. Перед немецкой линией обороны на нейтральной полосе мы заприметили наш подбитый танк. Занесённый снегом, со стороны он казался большим сугробом. Оттуда по ночам немцы постоянно пускали осветительные ракеты, чтобы просматривать подходы к своей передовой линии.
Впятером мы добрались до танка ночью. Оказалось, что фашист стреляет прямо из открытого люка. Мы сразу смекнули: в холодном танке долго не просидишь, потому решили подождать смену. Спустя некоторое время видим: по тропинке без боязни идёт фриц. Повязали его. А тут из танка начал вылезать второй немец. Пригрозили ему автоматом – он сам и сдался.
Ещё одного языка взяли опять же ночью. Подобравшись к неприметному сарайчику у вражеской передовой, мы притаились. Немцы, похоже, разгружали оружие. В удобный момент мы выскочили из укрытия… Когда тащили языка через нейтральное поле, по нам открыли миномётный огонь. В тот день меня ранило осколком, но задание мы выполнили.
• • • • •
В разведке я прослужил до февраля 1943 года. К тому времени вышел приказ Сталина: всех лётчиков, кто находился в пехоте, возвратить в авиацию. Я, конечно, не лётчик, но до службы на флоте ходил вместе со своим другом Сашей Волынским в аэроклуб, где пробовал летать на «По-2». Собственно говоря, Санька подбил меня пойти вместе с ним по комсомольской путёвке на Черноморский флот – его манило море, хотя он – тоже уроженец Новгородской области.
А когда нас, моряков, забирали в 42-м в пехоту, он вдруг говорит мне: «Давай напишем письмо Сталину и попросимся в авиацию. Мы в аэроклубе занимались, зачем же нам в пехоту идти?»
Как-то вечером наша группа собиралась в очередной раз идти в разведку. Внезапно прибегает посыльный: «Михайлов, Волынский, срочно к командиру роты!»
Зашли мы в землянку, а там с командиром сидит ещё один – видно, из лётчиков. Командир на нас: «А, вот ещё два лётчика пожаловали. Ну, а у вас есть документы?»
Волынский и тут не изменил своему характеру – отвечает уверенно: «Есть!»
«Ну, раз так, то снимайте маскхалаты, сдавайте оружие и – марш пешком в штаб Шестой воздушной армии!».
Так нас забрали в авиацию, хотя документов, конечно, не было у нас никаких, а проверять не стали. Переучиваться отправили на аэродром «Красный Холм». Везут нас, а мы с Волынским сидим и вспоминаем, как на «По-2» взлетать…
В пробном полёте я мало что сам сделал. Когда сели, подошёл командир эскадрильи и спрашивает у инструктора: «Ну, как он?» «Да подзабыл, – отвечает тот, – придется повозиться». Потом, правда, выучился очень быстро, потому что теоретическая подготовка у меня была хорошая.
В 661-м легком бомбардировочном полку, куда меня определили после обучения, поначалу не было парашютов. Ночью на малой высоте в свете вражеских прожекторов и под обстрелами мы совершали боевые вылеты на «По-2» и несли большие потери, так как с подбитого самолета никуда не деться. Лишь когда выдали парашюты, летать мы стали намного увереннее.
В 1943 году промышленность уже начала выпускать новые самолеты. В прифронтовой армии нас переучили для полетов на «Ла-5» и направили в 50-й авиационный истребительный полк, который занимался разведкой. Так, волей судьбы, я вновь стал разведчиком, только теперь уже в качестве летчика-истребителя. Мы разведывали аэродромы противника, военные порты Прибалтики, скопления войск на дорогах, их расположение на линии фронта.
Всего за моими плечами более 200 боевых вылетов. Бывало, что и горел в машине. Однажды на малой высоте немцы огнем с земли зажгли мой «Ла-5». Пламя от мотора поползло к приборной доске и начало бить в ноги. Впереди я увидел лес. За ним, знал я, наш аэродром есть. Решил: перетяну лес и на горящем самолете сяду. Но припекло так, что пришлось отстегнуть лямки и вывалиться из кабины. Струей от винта меня протянуло по фюзеляжу, ударило о хвост, и я кубарем полетел вниз. До земли всего-то 300 метров. Хватаю парашютное кольцо – а его нет!
Под палец случайно попал тросик раскрытия парашюта, за него я и дернул изо всех сил. Парашют раскрылся, когда я уже долетел до макушек берез. При падении разбил голову. Самолет с полным боезапасом упал неподалеку и взорвался. Санитары с аэродрома подобрали меня чуть позже и оказали помощь.
В другой раз меня обстрелял «мессершмит», пробил гидросистему мотора. Рабочей смесью мне забросало все стекла кабины. И все-таки я дотянул до аэродрома. На посадку заходил с ходу, не разбирая направления. А в это время навстречу мне взлетала целая эскадрилья. Чудом я проскочил между ними. На земле все за головы схватились, увидев такой пилотаж, и лишь позже поняли, что это был вынужденный маневр.
А однажды мне пригодились навыки торпедиста, которые я приобрел на флоте. Помню, в плохую погоду на наш аэродром приземлился заблудившийся американский самолет морской авиации «Бостон». Под пузом у него красовалась морская торпеда. На следующее утро летчики улетали. По мокрому грунту тяжелый «Бостон» набирал скорость с трудом. Увидев, что полосы не хватит, пилоты резко сбросили обороты и нажали на тормоза. Торпеда сорвалась с креплений и по инерции заскользила по земле. Двигатель ее тут же включился, появился страшный свист. Весь полк, вышедший на поле провожать самолет, бросился врассыпную. А я, наоборот, побежал к торпеде, чтобы отключить двигатель. Всё обошлось без героических усилий…
• • • • •
Моя служба летчиком продолжилась и после окончания войны. В 50-е годы закончил Инженерную академию Военно-воздушных сил. А Победу встретил в Либаве, недалеко от Кенигсберга. Из нашего полка выбрали десять летчиков для участия в Параде Победы. Я в их число тоже попал – как прошедший всю войну от первого до последнего дня, к тому же имеющий не только медали, но и ордена. Зрелище на Красной площади было грандиозным. Достаточно привести такое сравнение: если на параде в нынешнем году было около 8 тысяч участников (по телевидению такую цифру, кажется, озвучивали), то тогда – 50 тысяч. Тех людей из года в год все меньше. Из десяти однополчан - участников первого парада остался один я, остальные уже умерли, хотя мы до последнего времени переписывались.
К слову, в этом году День Победы я по традиции отмечал в Воронежском конструкторском бюро химавтоматики, где проработал более 30 лет. Добраться помогло руководство, приславшее за мной машину. КБХА для меня – родное предприятие.
Алексей Михайлов (вверху справа) с однополчанами в Севастополе, 1941г.
Послевоенную службу я закончил в Воронеже в 1961 году. Чуть раньше меня из армии уволился мой командир Израиль Габриэлевич Рабкин. Он мне и посоветовал: есть одна организация во главе с Семеном Ариевичем Косбергом, иди к нему на работу.
Первым моим наставником в КБ стал замечательный человек, талантливый конструктор Валерий Павлович Козелков. Он охотно помог мне приобрести первый опыт в разработке жидкостных ракетных двигателей. Позже я стал работать в бригаде Виталия Романовича Рубинского, где занимался разработкой камер сгорания для ракетных двигателей, многие из которых до сих пор эксплуатируются в составе известных отечественных ракет-носителей.
Остается сказать, что со своей будущей супругой я познакомился не где-нибудь, а на войне. Она служила в 50-м авиационном полку. Расписались мы с Валентиной сразу после войны и до сих пор вместе. У нас – трое детей, а внуков – еще больше. В общем, война не помешала мне создать большую дружную семью. Но пусть мои потомки и все россияне всегда живут под мирным небом.
