Общество

Суровые дни моей жизни

«Мне было 14 лет, когда происходили эти события», - пишет Алексей Иванович Свеженцев из села Подгорное. Читаешь написанное им – и чувствуешь, как бьётся жилка живой памяти воронежского подростка, в жизнь которого ворвалась война.

«Мне было 14 лет, когда происходили эти события. Они так сильно врезались в память, что я помню, кажется, всё по минутам, хотя в этом ноябре тому будет уже 70 лет. Особенно два дня: 27 ноября, когда фашисты ворвались к нам в село, и 10 декабря, когда Красная Армия освободила наши Грязцы. На улице появились красноармейцы, но мы отнеслись к ним с недоверием, подумали – провокация, несмотря на то, что говорили они по-русски. Когда же один загнул нашим трёхэтажным матом, мы сразу поверили: свои!.»

… Так начинает свои воспоминания Алексей Иванович Свеженцев. Все упомянутые им люди - реально жившие тогда. Они названы своими именами, и фамилии такие, как принято было на селе. В колхозе – пятьдесят два двора, а фамилий только две: Свеженцевы и Зубковы.

Я читаю написанное Алексеем Ивановичем (а это более 10 страниц текста) и чувствую, как бьётся жилка живой памяти подростка.

Война

Мой отец, Иван Митрофанович, как все крестьяне летом, в тот день ещё до выхода на работу в колхоз хотел что-то успеть по хозяйству. Решил выкосить бурьян вокруг огорода: будет нелишняя охапка сена для коровы. Закончив с косьбой, отправился на кузницу к двоюродному брату Ивану, первоклассному мастеру, бывшему моряку. Ещё в штурме Зимнего участвовал. Начался привычный рабочий день, но стать обычным ему было не суждено.

В сельсовет позвонили и объявили: «Началась война».

Оккупация

Этот самый чёрный день моей жизни я запомнил весь. Он был самым длинным.

Я вышел во двор, когда солнце только начало всходить и на краю деревни за Гришакиным домом поднималось большим красным диском – к морозу. Очень низко в сторону Ливен пролетел самолёт У-2, потом обратно. Где-то раздался взрыв, и всё стихло.

Мы позавтракали. Принесли снопы пшеницы, необмолоченные.

Во второй половине дня небо затянуло тучами, подул холодный ветер, посыпал снежок, редкий и мелкий. В конце улицы появилась страшная остроносая немецкая бронемашина. На мотоциклах, пешком и на повозках – множество немцев.

Железный солдат

Один из немцев отделился от толпы и подошёл к нашей двери. Он был в тёмно-зелёной форме и весь железный: железный автомат, железная коробка противогаза, огромная железная поясная бляха и железная каска на голове. Он шагнул в своих кованых сапогах в избу, обвёл нас, обезумевших от ужаса, слезящимися на морозе глазами и прокартавил: «Четыре немецких солдата здесь спать». Не четыре, а все двенадцать заполнили наш дом.

Автоматы были не у всех: только у двух. У остальных – винтовки.

Не та шла о них молва. Я на это сразу обратил внимание. Они были помороженные все. Сразу бросились к печке, толкая друг друга, потянулись к огню. Ни пилоток, ни шарфов – одно тряпьё, и обуты в сапоги на толстой подошве. В них тепло, но идти в строю неудобно – я наблюдал за колонной в окно. А лошади у них, я удивился, крупные, с отрезанными хвостами. Они тащили пушки, стоящие на лафетах с большущими деревянными колёсами, то ещё зрелище. И это называется «высококлассная артиллерия»!

Когда немцы ушли, все затаились по домам. Но вернулись они только утром.

Дезертиры

Среди немцев был интеллигентный солдат в нашей форме, без оружия. Он говорил по-русски, по-немецки и исполнял роль переводчика. В наш дом пришёл мужчина, которого в деревне знали как приезжего. Он прямо заявил, а «наш» перевёл, что из армии дезертировал, ожидал здесь немцев. Воевать ему с немцами незачем: Советской властью он недоволен и защищать её не намерен. Семья его живёт в Белоруссии, и он просит разрешения вернуться домой. Мужчину этого тут же вывели во двор, и больше я его не видел.

«Нема часу жениться»

Расположившись на отдых, немцы занялись картошкой, притащили из нашего подвала, сколько хотели, собрались варить. А нас как будто нет в доме, не существует – никакого внимания. Только поесть им не дали: один прибежал с улицы, что-то сказал, они повскакали с мест и убежали. Остались два немца: один – крупный, с обмороженными ногами, другой – щуплый унтер-офицерик.

Крупный заговорил с моим папой: что их доконал мороз, что надоела война. Он прошёл всю Европу, не успел жениться. И выдал: «Нема часу жениться». Говорил о нашей нищете, в Германии, мол, живут лучше.

Вернулись рано утром, по темноте, злые, как собаки: сидели в засаде, но партизан не дождались.

У нас дверь тугая, без усилия не прикроешь. Я пошёл, чтобы закрыть, и оказался перед немцем – дорогу ему перешёл. Так он двинул мне такую оплеуху, что я пролетел через кухню и головой открыл кладовку. Меня отец никогда не бил, а этот гад!..

Васька Чаплин

Все наши селяне боялись показываться из домов. Встречались у колодцев. Не сиделось только Катюхе Сенякиной. Дома у неё холодно, есть нечего. Вот она утром наварит картошки в мундирах, накормит своих ребят и пошла! В поход по соседям, собирать новости. От неё узнали о первой жертве среди односельчан: от рук фашистов погиб Васька Чаплин. Он залез на вышку, чтобы посмотреть, где наши войска. Немцы его заметили и сняли. Посадили на мотоцикл, погнали к оврагу и ранили автоматной очередью.

Васька пожил чуть больше суток. Умер от ран.

Расстреляли и Дмитрия Прокофьича. Это был пожилой человек. Он один ухаживал за огромным садом с хорошими сортами фруктовых деревьев, умел делать прекрасное вино.

Читал книги, его все уважали. Носил дед Дмитрий большую окладистую чёрную бороду. Русский человек, а немцы подумали – еврей.

Пастух Данило

Очень жалко и пастуха Данилу. Это был мужчина лет сорока, немного с придурью, юродивый. По этой причине в колхозе работать не мог, всю жизнь пас деревенских коров. Утром он в хорошем настроении заходил к кому-нибудь в дом и завтракал.

Кормили его все по очереди: каждая хозяйка старалась угодить, чтобы внимательнее был к её скотине. Давали с собой и торбочку на пастбище. Он шёл по деревне и, щёлкая кнутищем, собирал стадо.

За лето он получил заработок и жил в небольшом доме. Днём ходил в правление колхоза или в сельсовет пообщаться.

Когда немцы были уже недалеко, начальство готовилось к эвакуации. Данило и говорит: «Вот вы уезжаете, а мы как же здесь?» Ему ответили: «Ты, Данило, знай: к нам идут враги. Мужчины бьют их на фронте, но их надо бить и здесь».

Ему это запало в душу, и когда узнал, что немцы уже в деревне, набрал камней в сенцы и ждал. Как только немцы направились в сторону его дома, стал бросать в них камни. Они – стрелять, он побежал, и… Об этом нам в подробностях рассказала Катюха.

Варварство

Оккупанты заполнили все улицы, набились в каждый дом. Всюду слышался визг свиней. Солдаты гонялись за курами и тут же их варили. У хозяек требовали молоко, хлеб, яйца. Наглости, мародёрству и жестокости этой команды не было предела.

Маленький рыжий немец оттолкнул маму автоматом и прошёл в кладовку. Там стояла восьмиведёрная бочка засоленной свинины. Мама замаскировала всё это, но фашист оказался опытным: выбросил маскировку на пол, а грудинки и окорока повытаскивал. Через несколько минут бочка опустела. Из соседних домов, с улицы приходили солдаты, он всех одаривал нашей свининой.

Другой фашист открыл чемодан с бельём, без всякого стеснения разделся догола и надел всё чистое. Вышел, даже не обернувшись на наших женщин.

Красной Армии мы не видели вообще, а немцев каждый день шла целая свора. Надежды на то, что это когда-нибудь кончится, было всё меньше и меньше.

Освобождение

Никто иной, а именно Катюха, наше информбюро, объявила по всему селу, что немцы уходят на запад. Ей не верили. Столько прошли, а тут до нас дошли и - назад?

Всё решилось на следующий день, 10 декабря. Появились всего два немца при полной амуниции и выше колен в снегу. Спросили, как пройти на Гниловоды. Подходящее название для их дороги. Если бы знать, что они последние, заманить бы да перебить!

Они действительно оказались последними. Счастью не было предела: наши войска шли лавиной. Это продолжалось трое суток. Впервые я увидел «катюшу», а также орудие на резиновом ходу, прицепленное за машину. Не найти слов, чтобы передать радость освобождения. А немцев, прошедших через нас за 12 дней, я долго помнил каждого в лицо.

Столько лет прошло с тех пор, как наш народ и армия сломали шею фашизму, освободили нашу страну и всю Европу. Кровопролитная жестокая война не может, не должна быть забыта, сколько бы ни сменилось поколений.

Записала Галина Королева

село Подгорное

Источник: «Воронежская неделя», №25 (2010), 22.06.11г.