Общество
Свидетельства военных лет. Почем фунт лиха…
13.11.2003 00:00
Немцы выкинули семью Красовых из родного хутора Малейчик и заставили скитаться по далеким чужим местам. После освобождения Красовы вернулись, но жить было негде. Полтора года обретались где придется. Сначала мать, отчима и троих малолетних детей приютила тетя Маша Казьмина, у которой самой было пятеро. И муж на фронте. Семья Казьминых в Ломовце не была похожа ни на одну другую. Воспитанием детей в общепринятом значении этого слова никто не занимался. Их отшлифовывала сама жизнь, нищая и суровая. Отец Федор, красивый...
Детство мое пришлось на грозные сороковые. Немцы выкинули семью из родного хутора Малейчик и заставили скитаться по далеким чужим местам. После освобождения мы вернулись, но жить было негде. Полтора года обретались, где придется. Сначала нас, мать, отчима и троих малолетних детей, приютила тетя Маша Казьмина, у которой самой было пятеро. И муж на фронте…
Босоногие оборванцы
Семья Казьминых в Ломовце была ни на одну другую не похожа. Воспитанием детей в общепринятом значении этого слова никто не занимался. Их отшлифовывала сама жизнь, нищая и суровая. Отец Федор, красивый, «комплектный» мужик, был кузнецом. Все хлопоты о детях он великодушно перепоручал жене Марии Васильевне. Она отдавала семье всю себя. Свой тяжкий крестьянский крест несла как само собой разумеющееся, данное Богом дело. В отсутствие мужа ей пришлось не только хлопотать по дому, но и пахать, косить, молотить. И не только у себя на участке, но и на колхозном поле. Для обработки огорода из-за отсутствия лошадей тогда использовали даже кормилиц-коров, которые всеми силами отказывались выполнять это несвойственные им действия.
Главной заботой тети Маши было накормить детей, обуть и одеть хотя бы старших. Малолетки (и мы с сестренкой Зиной тоже) зиму проводили на печке – не было ни одежи, ни обувки. Летом вся босоногая, полураздетая вольница кучковалась на природе. Скудная домашняя кормежка дополнялась всем, что съедобно: дикий чеснок, сургибец, конский щавель, листья барбариса, купыри. Полевая земляника и яблоко, добытое в чужом саду, превращали день в праздник. Это была ватага здоровых, сильных и ловких, насмешливых и дерзких, сообразительных и музыкальных чертенят. Они всегда знали, что где происходит, где что лежит, в том числе и плохо. А заводилой была пятнадцатилетняя сестра Аня, которая меня нянчила в счастливые довоенные годы. При немцах с ней произошел случай, едва не закончившийся трагически.
В один из летних дней Аня шла по дороге из Ломовца, где жила, в Малейчик. В безлюдном месте ее догнала грузовая машина. Двое сидящих в кабине немцев стали на ломаном русском спрашивать дорогу. Аня сказала, но немцы на этом не успокоились. Нагло осмотрев ее крепкую фигуру, один с гоготом что-то сказал другому. Затем они выскочили из машины, схватили Аню, закинули в кузов и быстро поехали. Ясно, что было на уме у этих тварей – растерзать и выбросить. Аня перепугалась до смерти, но не растерялась. На крутом подъеме она на ходу выпрыгнула из машины. Несколько раз перевернувшись кубарем и, оцарапавшись о колючки, вскочила на ноги и что есть духу побежала через поле в Ломовец. Здесь Аня могла дать фору любой машине. Так и спаслась от страшной участи.
Частым детским развлечением в ту пору была стрельба в логу из самодельного поджигного пистолета. Он представлял из себя металлическую трубку, один из концов которой загибался наглухо. Трубка прочно крепилась на деревянном ложе, вырезанном под форму пистолета. В трубку насыпался порох или сера, затем плотно забивался пыж. После этого производился «поджиг» через очень узкую дырочку на трубке. Раздавался оглушительный выстрел, сопровождаемый выбросом пламени. Я надоедал более взрослым своей «бестолковостью», и они надо мной часто «подшучивали». Однажды, неожиданно для меня, произвели выстрел из поджигного прямо у самого уха. Удивляюсь, как у меня не повредило барабанные перепонки! Я очень горько плакал от боли и такого вероломства. Помню, исполнители «шутки» долго уговаривали меня, чтоб я ничего не говорил своей матери.
Беготня по окрестностям продолжалась от снега до снега. Не счесть, сколько царапин и порезов досталось нашим босым ногам! Постепенно подошвы превращались в толстые «подметки», которым нипочем колючки, стерня и битое стекло. Вот только «цыпки» замучили. От высохшей на ногах грязи не знавшая мытья кожа лопалась и кровоточила, от чего возникала жгучая, до слез, боль. Она утихала, если ранки смазать холодной сметаной, но мы ее и на столе редко видели.
В голоде и холоде
Вскоре по возвращению с чужбины отчима забрали на фронт. Его отсутствие сразу почувствовалось – мужик есть мужик, особенно такой ухватистый, как отчим. Наши скитания по чужим хатам продолжились. От тети Маши пришлось уйти – возвратившийся с войны без стопы кузнец Федор совсем некстати «положил глаз» на мою мать. Начались пересуды. У нового хозяина – Поликаныча стало совсем туго. Мать принялась хлопотать насчет ремонта школы, часто ходила пешком за восемнадцать километров «в район», где решались эти вопросы. Мы с Зиной оставались без всякого пригляда, а часто и без пищи.
Наступила зима. Маленький Саша находился у бабки. Хозяева грелись на печке, но нас туда не пускали – дескать, грязные, немытые. В легкой одежонке, босые, голодные, мы коротали время на большом сундуке, стоявшем у окна. От грязи и холода наши тела покрылись многочисленными фурункулами, вызывающими невыносимую боль. Это продолжалось до тех пор, пока мать где-то не достала банку желтой мази, от которой болячки постепенно исчезли.
Чем дальше, тем больше окружение Поликаныча тяготилось нашим присутствием. Дошло и до скандалов. Тогда мы перебрались в заброшенную хатенку на окраине Малейчика. Но лучше и здесь не стало. Мать по-прежнему надолго уходила, оставляя нас совсем одних. Самым сильным впечатлением от этого времени осталось постоянное чувство голода. Случались ужасные дни. Помню – на улице мороз, холодная, нетопленная хата. Дров нет, есть нечего… Залезли мы с Зиной на остывшую печку и стали мечтать. «Я бы сейчас съела полбуханки хлеба! – говорит сестренка. «А я – буханку!» – не отстаю я. Перебрав в воображении все вкусное, оставшееся в прошлом, Зина заплакала. Я стал ее утешать, но вскоре и сам залился слезами. Наплакавшись вволю и обессилев, мы легли и стали тупо смотреть в потолок. К жизни нас вернула мать, пришедшая поздно вечером с буханкой хлеба.
Игры со взрывателем
Но вот пришла весна, пригрело солнце. Мы выползли на улицу, в поле, на подножный корм. Деревенские ребятишки сбивались в стайки и рыскали по окрестностям, подбирая все, что оставила война. Иногда это были опасные находки. Наш сосед Ваня, чуть старше меня по возрасту, заигрался с минным взрывателем, и тот сдетонировал. Осколками Ване поранило лицо и руку. В других селах были и смертельные случаи.
Однажды «повезло» и мне – я наткнулся на целую горку небольших противопехотных мин, оставленных «нашими» в логу неизвестно по какой причине. У них были красивые, с цветными ободками пластмассовые головки. Вот бы их открутить и похвастаться перед ребятами! Но я знал, что это опасно – если ударить по носку мины, она взорвется. Попробовал отвинтить головку – не поддается. Взял осторожно мину и слегка постукал бочком о камень. После этого головка «пошла». В моих руках оказался взрыватель. Я внимательно осмотрел его устройство. Ага! Когда вот эта острая маленькая иголка бьет по капсюлю, вделанному в небольшую баночку с порохом, происходит взрыв. Сейчас иголка взведена с помощью пружины. Если пружину медленно ослабить, то иголка опустится и не ударит по капсюлю. Нужен гвоздь, чтобы придержать. Наступил самый тревожный момент. Малейшая оплошность могла привести к трагедии.
По счастью, я действовал с недетской осторожностью и все обошлось благополучно. После этого случая я у мальчишек стал специалистом по разборке и сборке минных взрывателей. Попроси меня сейчас это сделать – никогда бы не согласился!
Господи, спаси и сохрани!
С фронта с ранением пришел отчим – «зацепило» ногу под Курском. О войне говорил неохотно, но иногда уступал просьбам земляков. Что меня раньше удивляло – в его рассказах не было ни криков «ура», ни слов о готовности пожертвовать жизнью. За обыденностью повествования чувствовалось скрытое осуждение обычным, средним человеком бойни, на которую людей гонят против их воли, чтобы эту самую единственную жизнь безжалостно отнять.
– Ну, слухайте... Дело было зимой сорок третьего. Погрузили нас в вагоны и повезли, – неспешно начинает он. – Через двое суток, вечером, остановились на станции Дубровка под Брянском. Да... Выгрузили нас, построили и погнали на позицию. Сначала шли по дороге, а потом повернули в лес, на глубокий снег. Идем час, может два или три... Уже и сил нету. Тут скомандовали остановку. Майор говорит: «На позицию выйдем завтра, а на ночь устраивайтесь здесь, кто как может»... А мороз, я вам скажу, дюже сильный был. И ноги в сапогах начали стыть. Прыгал я, прыгал – хотел согреться – куда там! Што ты будешь делать? Пробежался туды-сюды, смотрю – землянка, а в ней артиллеристы. «Ребята, – говорю, – пустите переночевать!» Не пускают: «Вас тут много ходит, а места нету!» А я чую – замерзну. Да... «Пустите, – говорю, – ради Христа!» Тогда они спрашивают: «Топор есть?» А у меня как раз был. Я говорю: «Есть!» «Ну, тогда черт с тобой, наруби дров и заходи!» Да... Перекрестился я, наготовил поленьев, принес. А у них печка-буржуйка топится, теплынь... Притулился я в уголке, снял сапоги, расстегнулся и... как меня ктой-то отключил – тут же уснул.
После этой ночи обмороженных было много, Днем заняли мы окопы, а завтра – наступать. На следующее утро наши начали артподготовку. Забухали пушки, потом небо заполыхало огнем – полетели ракеты. «Катюша» – говорит мой сосед справа. Да... Ишо не закончили наши, как ударил немец. Из шестиствольных минометов. Батюшки мои! Прижал – голову не дает поднять. «А вот это – «Ванюша», – кричит сосед слева. Утюжил немец нас, утюжил, много народа побил. Витьке Степанову, земляку из Успенки, осколок в грудь попал. Хороший был мужик. Отжился, царство ему небесное... Сильно натерпелись мы, а тут в атаку поднимают. Пошли, деревню одну отбили, да там и закрепились.
На Курской дуге, уже летом сорок третьего, немец начал наступать. Встретили его хорошо, но он по первой подвинул наших. Бои были – ужасть! Поперемешалось все, не поймешь, где наши, где немцы. И вот тоже водили нас целый день в этом аду. Чего мы только не видели – не дай Бог, не приведи Господь! В одном месте столько убитых было... Ну что ни есть – мясной рынок, только человечий... Прости, Господи! Да... Пришли на позицию. Приказ – оборонять! Сначала было тихо. Потом как налетели немецкие самолеты, как посыпали бомбы... Земля ходуном ходит, а ты лежишь в окопе ни жив, ни мертв и молишься: «Царица, мать небесная! Спаси и сохрани!» Самолеты улетели, пошла ихняя пехота с танками. Раз – отбились, два. Они снова лезут. Ну, думаю, конец пришел – почти никого не осталось. К вечеру глядим – подмога нам идет. А утром уже мы стали наступать.
А дальше назначили меня санинструктором – раненых выносить с поля боя. Ползешь по земле, а кругом пули летят, снаряды рвутся, танки на танки идут. Слышно – там стонут, здесь – кричат, зовут на помощь. Подберешься, а у человека руки нет или ногу оторвало, а то – рана в грудь или в живот. Всякого нагляделся… Перевяжешь и потянул в медсанбат. Снова возвращаешься под пули и снаряды. Про меня даже в газете писали: «Санинструктор Швецов вынес из боя пятнадцать раненых, не испугался «тигров», и – как их – «фердинандов». Вот так, милок. Война – тяжкое, страшное, жестокое дело. Не дай Бог никому испытать...
Горький привкус Победы
Где-то далеко бушевала война. Мне, шестилетнему пацану, уже хорошо был знаком ее страшный лик. По себе сужу – как она корежила людские судьбы, сколько принесла несчастий и бед!
Как-то, уже много лет спустя, я спросил у матери:
– Мама, ты любила отчима?
– Нет, сынок. Это жизнь заставила сойтись с ним.
Вот так… Недаром у нас женщины пели частушку:
Ах, проклятая война,
Ты меня обидела –
Ты заставила любить,
Кого я ненавидела!
Люди с нетерпением ждали конца затянувшейся бойни, жертвовали самым дорогим, чтобы приблизить День Победы. Достаточно сказать, что из сорока хуторских мужиков, ушедших на войну, в живых осталось только восемь. И вот, наконец, долгожданный праздник наступил. 9 мая 45-го выдалось пасмурным. А настроение у хуторян было солнечным, радостным – появилась надежда на лучшее будущее. Но были и горькие слезы – по тем, кто никогда уже не вернется…Вячеслав Красов.
Рисунок Николая Провоторова.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
