Общество
Версия следствия. Свидетели обвинения
26.11.2004 00:00
Августовским утром 2004 года возле мусорной свалки на железнодорожных путях Воронежского вокзала нашли мертвую женщину. Изнасилованной и убитой была 38-летняя ранее судимая Топкина. Сыщики решили, что насильниками стали трое подростков. Они не отличались примерным поведением, нигде не работали, нигде не учились. Однако сомнения в объективности ведения первого судебного процесса стали возникать еще...
Журналист берется за судебный очерк чаще всего в двух случаях. Либо хочет написать о невинно пострадавшем и потерпевшем человеке, за которого не смогли заступиться ни правоохранительные органы, ни судебная система. Либо рассказать об осужденном, которого эти самые органы назначили жертвой, а он в силу каких-то обстоятельств не смог защитить себя. Понятно, что в обоих случаях автор должен испытывать к своим героям добрые человеческие чувства, стараясь облегчить участь пострадавшего, защитить невиновного.
Однако уголовное дело, о котором пойдет речь, – на особицу.
Августовским утром 2004 года возле мусорной свалки на железнодорожных путях Воронежского вокзала нашли мертвую женщину. Изнасилованной и убитой была 38-летняя ранее судимая Топкина. Она вела порочный образ жизни, но каждый выбирает свой путь в этом мире. Поскольку жизнь у человека отняли, то убийцы должны были ответить за это. Сыщики решили, что насильниками стали трое подростков.
Они не отличались примерным поведением, нигде не работали и не учились. Были дерзки, грубы и уже заражены многими пороками нашего криминально-рыночного общества. Шалопайство – это всегда баланс на грани нарушения закона. По версии следствия, подростки и соскользнули за эту грань. Их вину доказали быстро, и дело отправили в областной суд.
Журналист – не адвокат, обязанный защищать человека, и молодые люди, сидевшие на скамье подсудимых, не вызывали у меня симпатии, да и преступление, в котором их обвиняли, было чрезвычайно мерзким, поэтому я и не думал заниматься этим делом. Однако ещё до окончания первого судебного процесса стали возникать сомнения в объективности его ведения. Приговор был отменен Верховным судом России, и новый состав из трех служителей Фемиды начал второе судебное разбирательство. Через шесть месяцев и оно завершилось.
После того как тройка судей огласила свой приговор, сомнений в его неправосудности не осталось. Я понял, что обязан высказать свои мысли по этому поводу.
Версия обвинения.
Четырнадцатилетний Павел Н. и пятнадцатилетний Александр С. появлялись на вокзале довольно часто. Шестнадцатилетнего Андрея П. видели здесь всего два-три раза. (Я не называю полностью фамилии подсудимых: у них еще вся жизнь впереди). В ночь с 5 на 6 августа 2004 года парни бесцельно болтались на привокзальной площади Воронежа. В тот поздний вечер они выпили пива и от нечего делать ходили по перрону. Неожиданно увидели лежащую на земле пьяную женщину. Решив изнасиловать её, подняли и повели на территорию сортировочного парка станции. Довели до кустов и здесь по очереди сначала сделали свое грязное дело, а потом стали бить несчастную руками и ногами. Женщина сопротивлялась, но безуспешно. Когда надоело издеваться, изверги оставили Топкину на земле, а сами разошлись по домам.
Александра и Павла задержали вечером 17 августа, а Андрея – через 20 дней после происшествия. В силу необходимости допросы шли ночью, и подростки запирались недолго. По совету адвоката В.Т.Коцюбы младшие подозреваемые в один из ночных допросов признались в преступлении. Правда, когда у каждого из них появился свой защитник, С. и Н. отказались от признательных показаний, заявив, что дали их под давлением следователей. Прием известный, и суд, естественно, не поверил этому, тем более, что сами дознаватели заявили, что «никаких недозволенных методов к подсудимым не применялось». Впрочем доказательств вины малолетних преступников и без того хватало. Конечно, некоторые из них были противоречивыми, но суд успешно преодолел эту проблему: те, которые не вписывались в канву происшествия, оставили за скобками.
Свидетели Беляев, Вельяминов, Чужинов и другие уверенно показали, что Александра С. и Павла Н. они часто видели у игровых автоматов на привокзальной площади. Продавец торгового киоска Воронина вспомнила, что в ночь убийства обвиняемый Н. покупал у неё пачку презервативов и шоколадку «Сникерс». Свидетель Ерохин рассказал, что «С. и Н. часто приставали к бомжам. На эту тему он несколько раз беседовал с С., а Н. всегда производил на него неприятное впечатление, вел себя нагло».
Чрезвычайно существенными оказались воспоминания свидетеля Стольникова (настоящую фамилию этого человека я изменил по этическим соображениям. – Б.В. ), который заявил, что «5 августа на вокзале у игровых автоматов видел С.» и заметил также, как «двое парней вели с привокзальной площади в сторону ликероводочного завода женщину, находившуюся в состоянии алкогольного опьянения, на которой были камуфлированные штаны зеленого цвета. Один из парней был ростом выше среднего, худощавого телосложения, темноволосый». Стольников уточнил, что у него «фотографическая память на лица». Правда, на предварительном следствии и в судебном заседании свидетель давал противоречивые показания в части одежды обвиняемого П., но суд посчитал «данные противоречия несущественными, поскольку Стольников запомнил П. не по одежде…, а по лицу, росту, фигуре и цвету волос».
Стольников утверждал также, что у женщины, которую вели парни были светлые волосы, в то время как у потерпевшей – темные. Это несоответствие, по мнению суда, тоже «не может влиять на достоверность показаний, потому что Стольников видел ноги потерпевшей и запомнил её камуфляжные штаны».
Показания свидетелей подтверждались вещественными доказательствами. Через одиннадцать дней на месте происшествия обнаружились два презерватива без упаковки. Вероятно, это и были те самые, которые покупал Павел Н. в ночном киоске на привокзальной площади. Кроме того, лабораториями были проведены исследования крови, слюны и спермы, взятых с тела убитой. Анализ биологических компонентов «не исключил принадлежность их обвиняемым». Больше того, слюна, обнаруженная на одежде Н., не исключала её принадлежность Топкиной.
Таким образом, признание обвиняемыми С. и Н. своей вины на одном из ночных допросов, опознание Стольниковым Андрея П., который, по его словам ,с 23 до 24 часов 5 августа вел по привокзальной площади человека в камуфлированных брюках, утверждение свидетеля Ворониной, что именно Н. делал у неё покупки в ту ночь, и, наконец, заключения судмедэкспертизы позволили суду согласиться с позицией обвинения о причастности подростков к преступлению. Эти четыре пункта фигурировали как в первом, так и во втором процессе. Они и стали главной базой приговора.
Возражения здравого смысла
Тем, кто сталкивался с судебной системой, известно о существовании Уголовно-процессуального кодекса (УПК). Это закрепленная законом система правовых норм, регулирующих действия органов дознания, предварительного следствия, прокуратуры и суда по расследованию и судебному рассмотрению уголовных дел. Кодекс совершенно четко и однозначно определяет действия должностных лиц – что можно делать, а что совершенно нельзя. Кодекс – закон, и любой нарушивший его рискует попасть под уголовное преследование.
Увы, Россия страна у нас «особая»: если нельзя, но очень хочется, то можно. Наблюдая некоторые процессы, едва ли не каждый раз вспоминаешь пословицу про закон и дышло, потому что следствие и суд нередко допускают столько нарушений УПК, что некоторых следователей, прокуроров и судей самих можно сажать на скамью подсудимых. Однако никто не сажает, потому что все привыкли к этому безобразию. Вот и получается, что судопроизводство в России идет не в строгом соответствии с законом, а, как и 70 лет назад, руководствуясь идеей революционной целесообразности.
Кто-то очевидно слышал о главном принципе того времени: «Признание – царица доказательств». Жизнь показывает, что и нынче от этого принципа недалеко ушли.
Итак, напомню, что убийство было совершено в ночь с 5 на 6 августа. Через 10 дней, поздним вечером 16 августа, задерживают подростков С. и Н. Привозят в отделение милиции и глубокой ночью начинают допрос. Я, думаю, каждому ясно, каким могло быть психологическое состояние мальчишек в те часы. Ночью в камере в окружении суровых дяденек с наручниками и дубинками не только пацан, любой взрослый человек признается в том, чего не совершал. Поэтому, согласно ст. 164 УПК, «производство следственного действия в ночное время не допускается, за исключением случаев, не терпящих отлагательства».
– Здесь и был такой случай, – заявил следователь на суде, – надо было срочно установить третьего участника преступления.
Что ж, установили быстро. Почему же арестовали его только через девять дней, хотя он никуда и не скрывался? Или это, по мнению следствия, и были «не терпящие отлагательства», из-за которых пришлось закон нарушать? В УПК есть статья 426, которая гласит, что «с момента первого допроса несовершеннолетнего в качестве подозреваемого» следователь обязан допустить к участию в уголовном деле «законных представителей несовершеннолетнего». Никого не допустили. Суду потом объяснят, что не нашли. Интересно, как их искали, если милиционеры даже квартиры разыскиваемых не могли назвать толком? Родители и родственники в тот вечер были дома, но даже по телефону с ними никто не пытался связаться.
Дальше – больше.
Закон требует предоставить каждому подозреваемому своего адвоката, поскольку с перепугу подростки могут и себя, и другого оговорить. Скажем «спасибо» законодателю. Однако наши следователи решили, что достаточно и одного адвоката на двоих. Причем пригласили не того, кто имел хоть какой-нибудь опыт работы с подростками, а бывшего следователя транспортной прокуратуры В.Т.Коцюбу. Судя по всему, следовательская закваска укоренилась в этом человеке накрепко. Другой бы защитник воспротивился проведению ночных допросов без особой нужды и к тому же при отсутствии законных представителей, а этот даже одобрил действия следователя. Настоящий адвокат вспомнил бы, что не имеет права защищать сразу двух подозреваемых и не должен брать у матери одного из них 10 тысяч рублей, ведь назначен-то он защитником в порядке ст. 51 УПК. Он не должен рекомендовать своему подзащитному давать такие показания, которые бы могли «утопить других подозреваемых».
Но, видимо, юрист Коцюба не слишком хорошо усвоил этику адвокатской работы. Хорошо, что Совет адвокатской палаты Воронежской области, разобравшись в ситуации, 9 февраля 2006 года поставил точку в непродолжительной карьере этого господина.
Нарушений в ходе предварительного следствия было столько, что даже прокурор посчитал, что многие так называемые доказательства надо исключать. Что можно узнать, например, из большинства свидетельских показаний? Только то, что подростки едва ли не каждый день болтались на вокзале, играли в денежных автоматах, делали покупки в ночных киосках. Безусловно, такое времяпрепровождение вступающих в жизнь молодых людей не радует, но все их действия еще не преступление.
Никто из свидетелей не видел, что хоть кто-нибудь из этой троицы подходил к Топкиной, вел её под руки в сторону станционных путей. То есть из многочисленных свидетелей только один связывает обвиняемых с «женщиной в камуфлированных штанах». Можно ли верить этим показаниям?
Свидетелю ничего не известно
Для объективности процитирую фрагмент аудиозаписи показаний свидетеля Стольникова в судебном заседании 13 марта 2006 года.
«Вопрос прокурора: – Расскажите, что вам известно по данному делу?
Стольников: – Ну, если честно, мне ничего не известно. Мне известно то, что, как я догадывался, то есть, судя по голосу, я так и говорил в прошлый раз: судя по голосам… Ну, то есть, судя по голосу даже. Ну… волосы были такие вот у неё, сейчас скажу… Судя по голосу, по одежде и волосам. Ну то, что голос был… Нет, нет – женский голос, а лица как такового я не видел. Я не могу утверждать, что и женщину видел. Я видел в профиль человека, ну в профиль или анфас, то есть наполовину… Я им все рассказал с подробностями – одну женщину таскали, вторую, и вот третью – оказалась она как бы по описанию одежды.
Прокурор: – Что значит таскали?
Стольников: – Ну там…
Адвокат: – Женщину там вел или тащил мужчина?
Стольников: – Не могу сказать, что женщину… просто человека.
Адвокат: – Человек которого тащили, помните в чем был одет?
Стольников: – Кого тащили? Я помню волосы… Такие волосы были светлые, светло-каштановые такие…
Судья: – У кого, кого?
Стольников: – Ну, у того, кого тащили… Волосы светлые, брюки у неё были, цвет не помню, ну… явно не темные, а такие, не светлые – или серые, или темные. Ну… я не знаю, честно говоря. Ну, знаю, что брюки… Больше ничего не видел.
Адвокат: – Мог ли это быть мужчина, а не женщина?
Стольников: – Мог быть и мужчина.
Адвокат: – То есть вы не исключаете?
Стольников: – Конечно, там, за автоматами. Конечно, может, там, за автоматами, была другая женщина, от меня было десять метров… Она «нет, нет» говорила.
Судья: – Второй мужчина, который тащил, вы можете опознать его?
Стольников: – Нет, он со спины.
Судья: – Вы его не запомнили?
Стольников: – Не запомнил.
Судья: – А ростом он был меньше?
Стольников: – Ну, конечно, ростом меньше.
Судья: – А третьего мужчины не было?
Стольников: – Третьего – нет. Ну, там стояли кто-то справа, я не знаю…
Прокурор: – В тот день, когда тащили женщину, вы видели кого-нибудь?
Стольников: – В тот день я видел вот слева парня. Его я точно видел.
Прокурор: – С-ва, да?
Стольников: – Конечно.
Судья: – А в какой день?
Стольников: – В тот день, когда тащили женщину.
Судья: – По делу установлено, что это было 5 августа 2004 года.
Стольников: – Если честно, я не помню.
Прокурор: – Н-на видели?
Стольников: – А Н-н это кто?
Прокурор: – Вот сидящий.
Стольников: – Справа, посередине, слева?
Прокурор: – Самый крайний.
Стольников: – Слева, да?..
Прокурор: – Нет, это С-в.
Стольников: – С-в, А Н-н посредине, да?
Прокурор: – Нет, с правой стороны.
Стольников: – А я его вообще даже не видел».
Прошу прощения за столь обширное цитирование протокола допроса, но я хотел, чтобы читатель сам ощутил особенности этого процесса и личность главного свидетеля обвинения. Потом суд очень долго выяснял: с какого расстояния Стольников видел двух людей, тащивших третьего? Оказалось, что это было 7 метров, а может, 10 или 15 или 20-25. Потом выявляли остроту зрения свидетеля. Определили, что в августе 2004 года она была «минус 5,5 –6 диоптрий». Свидетель носил очки, и не просто очки, а с темными стеклами. Уточняли, сколько раз его допрашивали по данному делу? Выяснилось, что «раз шесть – точно, а то, может, и десять», поэтому он уже не помнит, что когда говорил, и сколько раз протокол составляли тоже не знает.
Каким уликам верить?
В общем, читатель, вероятно, уже догадался, что в качестве главного свидетеля обвинения выступал психически больной человек. 32-летнему Стольникову диагноз «параноидальная шизофрения, тревожно-депрессивный синдром» был поставлен восемь лет назад. Он – инвалид второй группы, получает социальное пособие, и, несмотря на частые пребывания в психиатрической больнице, неадекватность его поведения с провалами памяти всё увеличивается. Правда, врач-психиатр из областной психбольницы в Орловке, вызванная в качестве эксперта, заявила в суде, что «шизофрения поддается лечению», но доказать эту сенсационную для медицинского мира новость смогла.
Казалось бы, здравый смысл говорит, что человек с душевными фантазиями, не ориентирующийся в элементарных жизненных понятиях, не отдающий себе отчета в происходящем, не имеет права быть полноценным свидетелем. По крайней мере, в судах цивилизованных стран именно такой принцип. Впрочем, и у нас определенные правовые нормы на этот счет есть. Статья 75 УПК гласит, что «показания свидетеля, основанные на догадке, предположении, слухе», относятся к недопустимым доказательствам.
Двадцать две страницы допроса Стольникова в большинстве своем представляют маловразумительный говор больного человека, противоречащий другим доказательствам по этому делу. Финал допроса поистине замечателен. На вопрос судьи: «Свидетель, вы вообще, считаете себя здоровым человеком?» – ответ был таков: «Нет, я слишком много думаю, слишком много…» И вот показания такого гражданина суд закладывает в основу приговора. Неужели у опытных юристов ничего в душе не дрогнуло, когда они подписывали этот документ? Эту тайну знает только совещательная комната, но мы её никогда не узнаем.
На фоне этого о показаниях другого свидетеля Ворониной, утверждавшей, что именно у неё обвиняемый покупал презервативы и шоколадку (вот ведь какая жуткая улика!), можно и не говорить. Кстати, женщина ничем не могла подтвердить, что той августовской ночью она работала хоть в каком-нибудь киоске на привокзальной площади. Почему следователи решили «задействовать» её в этом деле – неизвестно.
Но если свидетельские показания столь шатки, то, быть может, исследования судебно-медицинской экспертизы дают жесткий и однозначный ответ на все вопросы?
Если бы… Как уже говорилось, труп женщины был обнаружен рядом со свалкой, куда проводники выбрасывают мусор из пассажирских вагонов. Через десять дней (!) следователь Сладких решает повторить осмотр места убийства. Он посылает туда милиционеров, которые по словесному описанию нашли не только само место, но и обнаружили на свалке два презерватива. Они и были объявлены вещественными доказательствами. Если следовать логике следствия, то за прошедшие десять дней к свалке не приближался ни один человек и ничего на нее не выбрасывал. Когда поиск неопровержимых улик преступления превращается в фарс, то о каком уважении к закону можно вести речь?
Тем не менее эксперты добросовестно исследовали всё, что им предоставили следователи. В конце концов оказалось, что обнаруженные на теле женщины сперма, слюна и кровь «не исключают их происхождение от подозреваемых». С выводом добросовестных исследователей не поспоришь. Но с каких пор слово «не исключают» стало основополагающим в судебном приговоре? Следуя такой логике, можно любого заподозрить в любом преступлении.
Более того, если взять подобные биологические компоненты от адвокатов, прокурора и (страшно подумать!) самих судей, то ведь и их можно не исключить из числа подозреваемых? Поэтому пленум Верховного суда в постановлении от 16 марта 1971 года «О судебной экспертизе по уголовным делам» четко и недвусмысленно указал: «Обратить внимание судов на то, что вероятное заключение эксперта не может быть положено в основу приговора». Не мне учить судей осмыслять и выполнять указания высшего судебного органа государства. Но если они не выполняются, то, быть может, просто неведомы воронежским юристам в черных мантиях?
С большим уважением отношусь ко многим судьям, ведущим уголовные процессы. Несмотря на многолетнее общение с криминальной публикой, они не потеряли добросердечия, веры в то, что даже в преступнике остаются какие-то хорошие качества, стремления тщательно разобраться в деле и дать ему объективную оценку. Есть, к сожалению, и другие, загодя знающие, что любой гражданин, попавший на скамью подсудимых, достоин только тюремной решетки.
Трудно поверить, но в приговоре по уголовному делу Александра, Павла, Андрея автор этих строк не обнаружил ни одного доказательства, которое бы «жестко» и аргументировано доказывало вину подсудимых. Любое можно повернуть и так, и эдак. Но ведь, согласно закону, «все сомнения в виновности обвиняемого…толкуются в пользу обвиняемого». Судьи почему-то забыли даже этот простой постулат.
Есть и другие странности.
Несколько общих замечаний
Эксперты утверждают, что смерть женщины могла наступить в промежутке с 21 часа 5 августа до 5 часов 6 августа. В показаниях работника игровых автоматов Ерохина значится, что он «в ночь с 5 на 6 августа с 1 часу до 3 часов стоял на остановке общественного транспорта на привокзальной площади… Рядом с нами стояла женщина среднего роста, волосы длиной по плечи темного цвета,… одета в штаны камуфлированного цвета. Примерно часа в 3 или начале 4-го я пошел спать. Женщина осталась стоять на том же месте».
Свидетель по фотографии сразу опознал потерпевшую Топкину. Таким образом, время смерти несчастной сужается до двух часов – с трех до пяти утра 6 августа. Разве это не важная составляющая всего следствия?
Однако суд в своем приговоре не дает этим свидетельствам никакой оценки, даже не упоминает их. Почему?
Более того, показания этого же свидетеля, который видел в эти минуты потерпевшую, но в окружении не подсудимых, а крепких молодых парней судом во внимание тоже не приняты. Опять тот же вопрос – почему?
Свидетель Стольников утверждал, что у него «фотографическая память». Прекрасно. Защита просит провести следственный эксперимент: насколько хорошо сумеет различить свидетель группу людей, идущих в ночное время по привокзальной площади, запомнит ли он в профиль лицо мужчины, если увидит его в течение 2-3 секунд, опознает ли его через месяц? Эксперимент для выяснения истины – важнейший. Он мог бы многое прояснить, и тогда стрелка весов Фемиды окончательно качнулась бы в ту или иную сторону. Однако судьи и на это предложение не реагируют. Не странно ли?..
Второй суд мало чем отличался от первого, проходившего в 2005 году. Оба длились более шести месяцев, оба обращали внимание на одни доказательства и дружно игнорировали другие. По приговору Александр С. получил 4 года, Павел Н. – 7 лет, Андрей П. – 9 лет воспитательной колонии. Естественно, в Верховный суд сразу же ушли кассационные жалобы. Ровно через четыре месяца Верховный суд вынес определение, показавшее полную несостоятельность воронежских юристов. Причем редчайший случай: даже прокурор, разбиравшая кассацию, заявила о необходимости отмены приговора. Судебная коллегия, указав на весьма серьезные ошибки, отменила вердикт и направила дело на новое рассмотрение. Надежды на справедливое решение возлагали осужденные, их родители, адвокаты.
Однако новая судебная тройка будто в прежнюю колею встала: как и их предшественники, упорно не замечала многочисленных нарушений УПК и Конституции, не реагировала на ходатайства защиты исключить из доказательств те, которые получены с нарушением закона. Как и год назад, несколько месяцев ушло на выяснение болезни свидетеля Стольникова. Зато разобраться, кто и как оказывал на подростков психологическое и физическое давление, выбивая из них признательные показания, суд почему-то не стремился. Более того, не давал разрешения на свидания подростков с родителями и не обращал внимания на то, что подсудимые доставлялись в зал судебного заседания избитыми. Дело дошло до того, что один из подростков пытался вскрыть себе вены в зале заседаний.
20 июня 2006 года был зачитан приговор. Он полностью продублировал уже звучавший год назад: 4 года, 7 лет и 9 лет. Только старший из подсудимых будет теперь отбывать срок в колонии общего режима, потому что достиг 18-летнего возраста.
Судьи читали приговор с чувством выполненного долга, а я слушал и думал: зачем суд-то был, если он не исправил ни одной ошибки своих коллег? Красноречивый штрих. В клетке для подсудимых не было Павла Н., которого из следственного изолятора увезли в тюремную больницу. Однако по этому поводу ни один из трех судей и словом не обмолвился. Видимо, по их убеждению, это была сущая мелочь.
Борис ВАУЛИН.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
