Общество
Всему свой срок, всему своя молва…
13.07.2013 09:43
Это интервью Виктора Силина с поэтом Егором Исаевым было сделано в Воронеже недели за три до смерти поэта. А в прошлую пятницу он разговаривал по телефону с Егором Александровичем в последний раз.
Никогда не знаешь, какой именно разговор с близким тебе человеком может стать последним. Ещё в прошлую пятницу я звонил поэту Егору Александровичу Исаеву в Москву, в больницу – оказывается, у него «что-то сердце прихватило». Он не жаловался, был бодр и в добром расположении духа (хотя я не припомню такого случая, чтобы он когда-то оказывался в дурном настроении). Правда, под конец разговора обронил: «Почитай, 87 годков мне, от мая пошёл 88-й. Это ж понимать надо…» А за две недели до этого мы в очередной раз встретились в Воронеже, беседовали беспрерывно часов пять, а может, и больше. За разговором с Исаевым забываешь о времени. Это интервью оказалось последним.
Виктор СИЛИН
- Ты знаешь, я ведь домой, в Воронеж, на этот раз на самолёте прилетел, – перво-наперво поделился радостью Егор Исаев. – Нас тут целая делегация прибыла. По поводу двадцатилетия общественной организации «Землячество «Воронежцы» собирались.
Есть такая в столице, объединяющая земляков известных и признанных на разных поприщах: от культуры и искусства до хозяйственников и управленцев. Так вот, все по железной дороге добирались, а я на самолёте. И не потому, что какой-то особенный, не чета остальным, нет, просто захотелось ещё раз землю с высоты оглядеть. А простор открывается, я тебе скажу, невообразимый! Чувство горизонта оно во мне с малых лет живёт. Даль она ведь рождает и высокое чувство, и слово. Есть у поэта Владимира Соколова такие строчки:
«Звезда полей, звезда полей
над отчим домом,
И матери моей печальная рука…»
Осколок песни той вчера
за тихим Доном
Из чуждых уст настиг меня
издалека.
Давным-давно впервые прочитал эти строки, а накрепко они засели, и ничем их из памяти не выбить. Тут за каждым словом наше родное пространство: безмерное полей и лесов, пространство историческое, наконец, души человеческой… Так вот, летел я и обозревал даль чернозёмную. И где-то под Воронежем вижу ровные, словно по линейке, квадраты и прямоугольники тучных полей. И душа возрадовалась, возликовала:
Мы в городе живём, а в нас
живёт деревня
Так было нам изложено издревле
В строках его величества Глагола…
Без стихов он не может. Они у него самым что ни на есть естественным образом выходят на свет божий из его же устных прозаических монологов. Не только свои, а очень часто других поэтов – Солоухина, Рубцова, Пастернака, Ксении Некрасовой, Ваншенкина, Луткова, Тряпкина…
–Месяц назад вашу именную Исаевскую премию третий раз вручили молодому поэту, – говорю я Исаеву.
– И кто же сей юноша? – встрепенулся он. – Мне почему-то ничего не сообщили. Может, решили, что я не приеду на награждение? Но, в любом случае, я бы поздравил лауреата, телеграмму прислал. Как-то нехорошо вышло: вроде бы премия моё имя носит, да и жив я ещё… Ну ладно, а что за парень-то, лауреат?
- Александр Зайцев, двадцать пять лет ему, родом он из села Нижнедевицка, педуниверситет окончил. У него в третьем номере журнала «Подъём» большая подборка стихов вышла.
- Это хорошо. Я тоже в «Подъёме» начинал, и мне тоже исполнилось тогда 25 лет. Ты принеси ту журнальную книжку, я почитаю.
- Могу вас обрадовать: принято решение соорудить в Верхнемамонском районе мемориальный комплекс «Осетровский плацдарм». Это те самые места, где в войну проходила знаменитая операция «Малый Сатурн». А центральной фигурой мемориала станет памятник Андрею Соколову, герою рассказа Михаила Шолохова «Судьба человека».
- Вот и хорошо. И не потому, что именно я четыре года назад выступил с предложением установить памятник Андрею Соколову. Дело в том, что Михаил Александрович Шолохов, показывая в «Судьбе человека» во многом собирательный образ советского бойца, сделал его нашим земляком, воронежцем. А потом кинорежиссёр Сергей Бондарчук снимал свой фильм по его рассказу под Воронежем. Что тут ещё сказать: спасибо губернатору Алексею Васильевичу Гордееву, много он делает в культуре. Вот и Международный Платоновский фестиваль искусств, который в третий раз недавно завершился, - на его счету.
Казалось бы, насколько разные фигуры – Шолохов и Платонов. А ведь они были очень близкие друг другу по духу, по восприятию народной жизни. Да и дружили по жизни. И оба – личности. Личность - это когда один человек необходим другому. Чем они больше нужны людям, тем их личности крупнее. То есть необходимость отдачи себя другим и есть степень личности. Без Шолохова и Платонова, без их книг, наша жизнь была бы куда беднее.
Замолчал. Задумался. Сама собой на какое-то время повисла пауза.
- Что приумолк? – встрепенувшись, прервал молчание Исаев.
- Не знаю как и спросить…
- Спрашивай – отвечу, не покривлю душой.
- Егор Александрович, было ли такое в жизни, за что себя простить не можете, что казнит душу и сердце и по сей день?
- Было. Об одном случае, по-моему, тебе уже рассказывал. Это когда после окончания Литинститута с молодой женой Женей приехал домой в Коршево. Я тогда уже поэму «Суд памяти» начал писать. Сижу в курятнике – лето, жара, – там прохладно, и на старой пишущей машинке стучу. День, другой, третий... Пора уже в Москву возвращаться, а денег – всего-ничего: сорок рублей на двоих.
Уже собрались в дорогу, надо на большак выходить, и тут отец мне суёт в карман конверт, сложенный из старой газеты и бичёвкой перевязанный. Я его раскрываю – а там деньги. И резко отталкиваю отцовскую руку. Всё получилось не по-людски, не по-доброму. У отца слёзы на глазах. Он нас и провожать не пошёл. Когда на вокзале я стал расплачиваться в кассе за билеты, то в конверте оказалась тысяча рублей. Как я тогда сам себя возненавидел, что перед отцом возгордился: видите ли, моё достоинство затронули, деньги предложили... А того не понял, что отцом двигала любовь к ближнему человеку – к сыну.
Второму случаю одна только покойница матушка свидетельницей была. Жил у нас в Коршево закадычный мой друг Николай Утопленников. Взаправдашняя фамилия у него такая, а по уличному звали его Ганин. Мы с ним всякий раз, когда я приезжал из Москвы в отпуск, то на охоту ходили, то на рыбалку. Он в колхозе механизатор и на хорошем счету. Но водилась за ним одна слабость: когда предлагали – никогда не отказывался от выпивки. Договоримся с вечера, что ранней утренней порой идём на охоту, а он возьмёт и обязательно явится с большим опозданием.
И на этот раз всё так вышло: жду, жду Колю – а его всё нет. Наконец пришёл и не совсем трезвый. Я на него с укорами. Он мне так спокойно говорит: «Вчера еду на тракторе вечером с поля, а мне бабка Карпачёва навстречу: «Коль, ты б мне соломки подвёз». Я ей уже дважды обещал. Мне стыдно стало, что слово не сдержал. Привёз полный прицеп.
Свалил во дворе, накрыл солому плёнкой. Бабка Карпачёва – мне яичницу и бутылочку. Не откажешь, ведь и я уважил ей. И она мне уважила. А на завтра тетка Нюрка дровца просила привесть…»
Я иду, под ногами хворост трещит, а сам этих бабок ненавижу: «Коль, чтобы бабку уважить, надо обязательно было бутылку самогона «уложить?» Он на меня недобро так исподлобья посмотрел и гаркнул: «А ты спроси у своей матери, кто ей дрова на зиму привозил, кто огород по осени пахал? Вас ведь не дождёшься – вы всё больше по столицам попрятались. А те, кто могли бы подсобить, на фронтах лежать остались. Тут Коля один и остался, да ещё может с десяток мужиков…» И замолчал, больше слова не проронил. Так всю охоту молчком мы и проходили. Я одну утку подстрелил. Он – три. Когда уже по улице шли, Николай мне одну утку в руки сунул: это, значит, чтоб поровну было.
На следующий день меня вызвали в Москву: надо было ехать на Дни литературы в Киргизию. Прошёл год. Приезжаю в Коршево. Жду Николая, а он всё не заходит. «Мам, а что Утопленникова не видно?» - спрашиваю. Она как стояла у окна, так и не поворачиваясь ко мне: «А он, сынок, и не придёт…» - «А что так?» - «Да вот так. Схоронили мы Колю».
И так мне тяжко стало, не по себе. Не помню, как вышел на улицу, и прямиком по тропке в поле. Кружил, кружил, потом подошёл к Николаевой избе. Стою, а сам твержу: «Коли нету, Коли нету…» Господи, опоздал, не попросил у Коли прощения.
У порога родного дома: Егор Исаев (слева) с другом детства Николаем Утопленниковым,
Коршево, 18 июля 1987 года, Фото Александра Попова , с. Петропавловка
Снова пауза повисает.
- Я вам сейчас прочитаю одно письмо. Оно недавно пришло к нам в редакцию:
«Егор Исаев – мой любимый поэт, - пишет Анна Архиповна Ясырева из Воронежа. – Перечитываю его поэмы «Суд памяти» и «Даль памяти» и плачу. Я прошла такую же жизненную дорогу как и Егор Александрович. Родилась в деревне (там до сих пор стоит моя хата-развалюха), отшагала войну от Воронежа до Берлина, воевала в частях ПВО, была зенитчицей. После войны 37 лет проработала в профтехучилище, стала «Заслуженным учителем РСФСР».
Но это так, к слову, к тому, что мы с Исаевым одного поколения. Всё хочу спросить Егора Александровича: «Что легло в основу его поэм «Суд памяти» и «Даль памяти?» - да возможности такой никак не предоставляется».
- Память. Моя память, моих товарищей-бойцов, моей матери, отца, соседей по Коршеву, всего нашего народа. У каждого человека есть не просто имя-отчество, не только этим он начинается и заканчивается. Есть у него и нечто большее. Родина, страна, соотечественники. Его биография – лишь маленькая веточка в необозримо огромной кроне того древа, которое зовётся историей. Так вот главная идея в «Суде памяти» - это то, кого мы победили, в «Дали памяти» - какой ценой мы победили. И во имя чего. Человек, как бы поточнее сказать, всегда во много раз длится дальше самого себя. И что удивительно – дальше своей смерти. Вот он есть сейчас, будучи сам собой, но он был и до себя, и несёт в себе будущую жизнь.
Память, как беспрерывная цепь из прошлого в настоящее и будущее. И если мы что-то пытаемся забыть или нас к этому подталкивают – не важно хорошее или плохое, - то происходит непоправимое: мы теряем горизонт будущей жизни.
- Знаю, у вас есть неизменная традиция: в каждый свой приезд в Воронеж встречаться с читателями. Какие вопросы задавали вам недавно в областной библиотеке им. И. С. Никитина?
- О закономерностях и случайностях в моей судьбе. Я думаю, что сочинительство стихов у меня - это случайность. Ну сам посуди: в шестнадцать лет написал первое стихотворение и теперь с высоты своих лет вижу, что не дурное: Догорает костёр, догорает... Не жди // Чьей-то воли чужой и совета. // Сам пойми, человек: ночь стоит впереди,//Осень с неба гладит, а не лето…// Потом было армейское стихоплётство, переболев которое я мог бы освободиться от стихозависимости. Правда, как-то уже тебе говорил, что коршевский наш люд очень отзывчив и чуток к слову. Что частушку вмиг сочинит, что прозвище даст, что песню напоёт, сказку сложит.
На частушках и сказках я и вырос. В сказке должна быть задача, которую надо решать. По сути, сказка – это развёрнутый афоризм, развёрнутая поговорка. Она не уважает повествования, здесь должен быть рассказ. И во мне сказка жила. Но ведь война всё перевернула: могло и убить – и сколько раз смерть стояла рядом, могло так покалечить, что и белый свет стал бы не мил. Но обошлось.
Отслужил семь лет, решил не домой сразу податься, а в Москву: попробовать поступить в Литинститут. Но тут незадача: приём уже окончен. И если бы не случайная встреча с Юрием Бондаревым, тогда уже третьекурсником Литинститута, который буквально взял меня за руку и отвёл к заведующему кафедрой творчества. И сказал ему: «У этого бойца есть две рекомендации от Евгения Долматовского и Николая Грибачёва». И меня приняли без экзаменов, а то быть бы мне трактористом или агрономом в Коршево. И на должность младшего редактора в издательство «Советский писатель» попал случайно. Берегли то место не для меня, предназначалось оно то ли зятю писателя Фёдора Панфёрова, то ли родственнику поэта Константина Симонова. Но взяли почему-то меня.
И Александр Твардовский сначала относился ко мне очень настороженно и без особой симпатии, потом вдруг переменился, сам подошёл ко мне: «Я прочитал ваши поэмы. Скажу определённо: вы станете лауреатом Ленинской премии». И я им стал.
Думаю, что в моей судьбе случайности были закономерными и, нанизываясь одна на другую, они вывели меня на поэтическую стезю.
- Егор Александрович, ваши недоброжелатели (а таких, в так называемую «перестройку», появилось немало) утверждали, что вы баловень советского режима и чуть ли не функционер от литературы…
- Ну да, был я и депутатом Верховного Совета, и секретарём Союза писателей СССР, и ко мне шли люди с просьбами помочь, решить какой-то вопрос. Насколько полномочия позволяли – всё делал. Но, как ты говоришь, мои недоброжелатели почему-то забывают о том, что я всегда был беспартийным – а в советское время членство в КПСС очень многое значило и в карьерном росте, и в плане наград – значит, все мои звания, ордена и медали заработаны другим путём. Да и лизоблюдом я никогда не слыл. Всегда говорил то, что думал, может потому и в партию не вступал, чтобы не потерять свободу слова и поступков. И потом, уже в иную эпоху, не позволял никогда лизоблюдства.
Ельцин на заре своего правления позвонил мне. «Егор, - услышал его развязный тон в телефонную трубку, - ты завтра на заседании Верховного Совета будешь?» Говорил он с паузами, язык заплетался: «Егор…» «Нет», - отвечаю. – «А почему?» - «Борис Николаевич, что же вы с совсем незнакомым человеком позволяете себе в таком состоянии разговаривать?», - ответил ему и положил телефонную трубку. Больше, за всё время правления Ельцина, ни от него, ни от его Администрации мне звонков не последовало.
Путину же телеграмму послал: «…Иногда снижение в народ бывает превыше восхождения на трон. Примеры: Дмитрий Донской, Толстой, Шолохов. Нечто подобное просматривается и в Вашем общении с простыми людьми…» А на приёме в Кремле подошёл к нему и сказал, что всем нам не хватает русскости. Он сначала удивлённо посмотрел на меня. Я повторил: именно – русскости. Тогда Путин понимающе кивнул головой.
- «Русскости» – значит, патриотизма?
- Не совсем так. Русскость – не есть чисто национальное понятие. Вот на войне и киргизы, и буряты, и башкиры, и казахи, и украинцы, и белорусы, и татары – все мы были русские. Русскость как объединяющее, сплачивающее начало.
- А какая она, нынешняя власть?
- Самовлюблённая. Намертво стоит на страже собственных интересов. Власть нынче больше для престижа, а не для людей. Этого я никогда не понимал, не пойму и не приму. А ведь она должна, кроме прочего, ещё учить общению. Беречь достоинство каждого соотечественника, уважать его. Слово «чиновник» наполнилось в наше время негативным смыслом: мздоимец, бездушный, бездуховный, корыстный, часто – бездарный…
И вдруг встречаюсь в конце прошлого лета в Панинском районе с тамошним главой администрации – Николаем Васильевичем Щегловым. Кстати, из-под самого Панино в Париж на Всемирную выставку в начале прошлого века вывезли эталонный куб чернозёма, сотворивший не меньшую сенсацию, чем построенная Эйфелева башня.
Щеглов – человек молодой, энергичный, думающий. Все помыслы его – о судьбе деревни, о том, чтобы достойно жили земляки. Его особенность, как мне показалось, в естественной простоте. Здесь и руководитель, совсем не похожий на чиновников. Он больше чем руководитель, он и философ. Говорили мы с ним о судьбе чернозёма. Чернозём не имеет цены (недаром его немцы в войну эшелонами вывозили в Германию), а мы год от года его теряем: забыли о севооборотах, лесополосы запустили, эрозия лютует. Столетия нужны, чтобы восполнить потерянный плодородный слой. Вот и получается, что прямо из-под наших ног уходит лучшая в мире почва.
Сошлись мы тогда с Николаем Васильевичем Щегловым на том, что культура крестьянская – это и есть почва, основа, твердь всего живущего разумно. Вот я и думаю, если есть у нас на местах такие люди как Щеглов, значит не всё потеряно.
- Егор Александрович, помнится, лет пятнадцать назад вы нательный крестик не носили, а сейчас постоянно вижу его на вас…
- Хочешь спросить, верю ли я во Всевышнего? Верил в Бога всегда, даже тогда, когда не верил в него. Вера она сама по себе живёт в человеке, разлита вокруг него, дана Свыше, она как воздух, как безоблачное небо, как солнце, как сам я, грешный, живущий на этой земле. Верю я в Бога, верю….
А в прошлую пятницу я разговаривал с Егором Александровичем Исаевым в последний раз.
Он обрадовался, узнав, что «Литературная газета» напечатала целую страницу, посвящённую журналу «Подъём». Есть там и поэтическая подборка «Воронежская вереница», которая открывается двумя стихотворениями Егора Исаева.
- Газету я не видел, а у тебя под рукой «Литературки» не найдётся? Может, почитаешь…
Я, как вызванный к доске школьник, с «чувством, с толком, с расстановкой», читал его стихи. Даже пытался подражать неподражаемой исаевской манере:
Не по своей лишь только воле,
Я к Вам от памяти, от боли,
От вдовьих слез и материнских,
От молчаливых обелисков,
От куполов у небосклона...
Я к Вам по праву почтальона
Из этой бесконечной дали,
Из этой необъятной шири.
Они свое мне слово дали
И передать Вам разрешили.
Исаев немного помолчал и сказал: «Вот иногда слушаю свои стихи и думаю: неужели это я написал?» Потом рассмеялся и спросил, не требуя ни от кого ответа: «А ведь, правда же, хорошо написано?!»
Источник: газета «Коммуна» № 100 (26122), 13.07.2013г.
Чтобы оставить комментарий, необходимо или .
