Культура
Сегодня писателю Николаю Коноплину исполнилось бы 85 лет
18.10.2003 00:00
«Талант – величина постоянная» – так озаглавил свое предисловие к книге Николая Коноплина «Цвета Времени» московского издательства «Современник» земляк воронежцев поэт Егор Исаев. Николай Коноплин не только не убежал от своего таланта, но и закрепился в нем. Об этом свидетельствуют и его книги повестей и рассказов, и отзывы критики. Книга «Цвета Времени» – еще одно подтверждение...
ПОСТОЯНСТВО ТАЛАНТА
Сегодня – 85 лет писателю и журналисту Николаю КОНОПЛИНУ
«Талант – величина постоянная» – так озаглавил свое предисловие к книге Николая Коноплина «Цвета Времени» московского издательства «Современник» земляк воронежцев поэт Егор Исаев.
«Это так, но таланту зачастую сопутствует стеснительность, а еще точнее – самоуглубленность, – написал Исаев – Был, помню, такой случай: Федор Иванович Панферов пригласил к себе из Воронежа одного одаренного парня, с повестью которого только что ознакомился в рукописи. И мало того, что пригласил, но и тут же предоставил в его распоряжение весь свой редакторский кабинет: стол – для доработки рукописи, диван – для ночлега. Деньги? Командировку выписал. Все? Все. Попрощался и уехал.
А через два дня – представьте себе – этот чудной парень сбежал. Панферов, когда узнал об этом, покурил, покурил и сказал: от таланта не сбежишь.
И все потом получилось по-панферовски. Николай Коноплин, ныне известный прозаик, не только не убежал от своего таланта, но и закрепился в нем. Об этом свидетельствуют и сами его книги повестей и рассказов, вышедшие в разное время в Москве и Воронеже, и отзывы критики. Книга «Цвета Времени» – еще одно подтверждение истинного дарования много знающего и чуткого ко всему человека, чье слово не расходится с делом».
Думается, к этой сжатой характеристике писателя Николая Коноплина особо добавить нечего. Разве только рассказать тем молодым читателям, которые не знали Коноплина и впервые открывают его книги, как он пришел к своей трилогии «Цвета Времени», «Счет Времени» и «Бесконечная Величина». К книгам последних лет его жизни, поставившим его в ряд мастеров отечественной лирической прозы. Они пронизаны поэзией родной земли, в них своеобразно переплелись природа и людские судьбы, история и современность.
Автор четырнадцати книг прозы шел к своей трилогии, охватывающей путь почти четырех десятилетий – с тридцатых годов по семидесятые, – через освоение того жизненного пласта, который питал литературу военных и послевоенных лет. В него вписывалась и биография самого Николая Коноплина: учеба накануне войны в пединституте, с началом Великой Отечественной работа на мехзаводе, затем, с подходом немцев к Воронежу, – народное ополчение, ранение, списали «подчистую». Потом работа в деревне – заместителем начальника политотдела в МТС, позднее – на восстановлении родного Воронежа, на заводе имени Дзержинского. Оттуда начинают в редакцию газеты «Коммуна» приходить интересные материалы, репортажи молодого автора – и вот он уже сотрудник сначала промышленного, затем сельскохозяйственного, а впоследствии, и надолго, – отдела культуры редакции «Коммуны».
Многочисленные поездки корреспондента газеты по области, встречи с сельчанами, учителями, учеными семеноводческих лабораторий, которые занимались разведением леса в нашей степной зоне, позволили накопить тот материал, который уже не укладывался в газетные очерки. И в скором времени выходят первые книги молодого прозаика – сборники рассказов «Что такое весна?», «Гори, зорька», печатается в журнале «Смена» его повесть «Огни», которая выходит и отдельной книгой. Автор даст ей название «Радости и печали».
И эти первые книги, принятого к тому времени в Союз писателей СССР, молодого прозаика, как и последующие – роман «В грозном зареве» (о военном лихолетье), повести «Комендант вертушки» (о первых послевоенных годах, о тех, кто восстанавливал город Воронеж), «Верю» (о научной и творческой интеллигенции), сборник рассказов «Вега – звезда утренняя», изданный в «Советской России», – очень тепло и заинтересованно были приняты и воронежскими и московскими читателями, и критикой, и товарищами Николая Коноплина по Высшим литературным курсам при Литинституте имени М.Горького.
Там, в Москве, на этих курсах для литераторов-профессионалов в свое время учились и ныне известный воронежский писатель Юрий Гончаров, и ставший символом литературы последних десятилетий Виктор Астафьев, поэтессы Римма Казакова и лауреат Солженицынской премии Инна Лиснянская.
Литераторы военного поколения там, в Москве, встретились с талантливой молодежью, составившей целое литературное направление шестидесятников. В их числе были и Евгений Евтушенко, и Белла Ахмадулина, и Андрей Вознесенский, которого Николай Коноплин особенно ценил. Стал доступен пласт современной им зарубежной литературы – произведения Ремарка, Хемингуэя, Стейнбека. Москвичи первыми познакомились и с произведениями Александра Солженицына, Михаила Булгакова, книгами русского зарубежья.
Все это не могло не привести и Николая Коноплина к осознанию иных категорий и направлений и стилей в литературе, нежели затвердевшие романные формы. Перо его обрело свободу композиционных построений, смелость различных временных и социальных сопоставлений. Таковыит были и три его последние книги, в которых пластичный природный мир проникал в суть человеческой души, осуществляя взаимодействие Человека и Времени, формирующего и характер общества. Такой он задумывал и свою будущую книгу – предположительно называя ее «Красной книгой», «Мумием». Он хотел в ней оберечь и животворящую земную природу Солнца, и его тепло в каждом из нас – Человеке.
К сожалению, не успел. «Бесконечная Величина» оказалась последней книгой писателя Николая Коноплина, вышедшей в Москве уже посмертно. Несколько фрагментов из нее публикуются в сегодняшнем номере газеты «Коммуна», которой Коноплин отдал 25 своих молодых лет.
Дора ГОРДИНА.
МОЯ НАДЕЖДА
Расскажу о встрече с Александром Трифоновичем Твардовским. Она произошла в дни работы Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве в марте 1952 года. Наши бурные и чуть ли не кровопролитные творческие семинары проходили в здании ЦК ВЛКСМ, напротив легендарного, увековеченного Маяковским Политехнического музея. И вот однажды в фойе я лицом к лицу столкнулся с Александром Трифоновичем.
Он стоял в пальто, в серой велюровой шляпе, в окружении нескольких человек. Проходя, я, как водится, поздоровался, намереваясь следовать дальше. И вдруг Александр Трифонович, присмотревшись, удержал меня за руку:
– Постой, постой, да это же товарищ… – тут он назвал мою фамилию, немножко, правда, переиначив ее. – Какими судьбами к нам, сюда?
Так как все его спутники во все глаза, любопытствуя, глядели на меня, Александр Трифонович счел необходимым рассказать, как я сопровождал его, кандидата в депутаты Верховного Совета СССР, от газеты во время встреч с избирателями в воронежских заснеженных степных селах. При этом он пошутил, сказав, что очень лихие, даже чуточку детективные информации давал я в газету об этих поездках. Я смутился.
– Ну-ну – это я к слову… А сюда-то как?
Я молча показал солидную книжную папку (она хранится у меня и сейчас) с золотым тиснением «Всесоюзное совещание молодых писателей». Александр Трифонович удивился, отвел меня в сторону, и тут мы в одиночестве немножко поговорили.
Он, помнится, укорил меня, что за дни совместных поездок я ни разу не сказал, что пробую свое перо в прозе. «Другие телефоны разбивают, названивая. На дороге в полон берут», – проворчал он, тогда – главный редактор журнала «Новый мир». А потом сказал, что когда у меня напишется такое, что будет необходим его глаз, он постарается найти для этого время.
Много раз после той встречи я тянулся к телефонной трубке, но потом отдергивал руку: нет, не время. Нужно сделать, можно сделать лучше. А Александр Трифонович умер.
Даже если бы и поругал, эка беда! Ведь это бы сделал не кто-нибудь, а Он…
«Не дай мне бог бесстыдства пред листом бумаги, беззащитным предо мною, пред ясной и бесхитростной свечою, перед моим, плывущим в сон, лицом».
Я стою в ожидании под Михайловскими часами, и это ожидание переносит меня в молодость, в редакцию, для встречи с Исаем Моисеевичем Штейманом, заведующим сельскохозяйственным отделом «Коммуны».
Тщедушный и остроносый, невысокий ростом, с желтоватым нездоровым цветом лица, он, как и я, дни и ночи проводил в редакции, правя не очень грамотные селькоровские заметки.
Он так же часто мотался по колхозам в поисках «вкусного», как он выражался, материала. И все же его усилия были недостаточны, так как газета пожирала все, как ненасытное чудовище. Как-то летним тихим лунным вечером, отдыхая от правки, в свободную минуту он, настороженно и чуть испуганно глядя на меня – пойму ли? – проговорился о своей большой мечте.
Она у него оказалась совсем не какой-то сверхутопией, а довольно скромной – сделать книгу о яблоне. Об антоновке. Ибо Исай Моисеевич по профессии был садоводом.
– Тянет написать все, что знаю. И что слышал от других. И так, чтобы книга пахла, несла запах антоновки, – так мечтал Исай Моисеевич.
Но такая книга не увидела свет. Не повезло Исаю Моисеевичу – не нашлось редакторских глаз, которые бы по-доброму взглянули на его рукопись и поняли его самого и его мечту.
Когда-нибудь я расскажу, как повезло мне, когда на мою рукопись упал взгляд таких глаз. А пока тихо произношу: благословен тот, кто зажигает для усталого путника свет; тот, кто внушает веру.
С той поры, как Михаил Афанасьевич Булгаков разглядел в беспечно гуляющей толпе москвичей неторопливо шествующего Воланда и показал его нам, мы стали относиться несколько иначе к сигналам из других миров. И подобные вопросы посещают многих… Я же, ступая с тихой радостью на седой от пыли сельский проселок и оставляя на нем, приветливом, следы ног, думаю, и даже уверен в том, что и мой голос навсегда смешивается с шелестом донника, стройного изумрудно-зеленого пырея и серебристой полыни. Ведь улавливает же мой слух в мягком светозарном воздухе мужские басовитые и звонкие девичьи голоса. Всех тех, кто когда-то прошел здесь передо мною. И голос моего отца.
Отец говорил:
– Главное, помни, сын, мы – великая Держава.
… А на ярмарках и посейчас можно еще увидеть коней и услышать ржание. Оно летит над пестрой толпой; над шумом и пылью. И какие краски бушуют и пенятся здесь: пламенеют горы помидоров; как полосатые мячи, перекатываются сотни арбузов, серебром отличают в корзинах карпы и караси. А каких только людей здесь не повидаешь, каких не наслушаешься речей, не подивишься каким нарядам! Я даже на одной ярмарке разглядел в толпе на чернобровой красавице далекую старинную плахту. На ней по широкому полю было пущено затейливое красное да зеленое тканье. Сколько было десятков и десятков лет той дивной плахте?
…А Слово, отраженное эхом, под вечер звучит окрест особенно звонко и раскатисто.
…А поле подсолнухов на закате – как несокрушимая золотоголовая рать, обернутая к солнцу. Ни сокрушить ее, ни повернуть вспять.
И уверенно идти вдоль этого строгого строя, идти полевой натруженной красавицей дорогой. Идти, идти…
Бесконечность, Человек – моя надежда.
Николай КОНОПЛИН.
